даже слышал, как обезумевший от огня на голове дядюшка Туки уговаривает его оторвать от лица ладони… Картофельному Бобу надолго не хватило бы силы воли, чтобы сопротивляться уговорам дядюшки Туки, но голос того понемногу утих — Картофельный Боб слышал ещё, как топают ботинки дядюшки Туки, то приближаясь к краю, то отдаляясь… как их знакомую уже поступь растворяют в себе шаркающие по гравию перетаптывания прочих людей… Он слышал — как те, прочие — в последний раз топчутся около валуна, с которого спрыгнул вниз Картофельный Боб… как отступают от края и некоторое время топчутся в отдалении, споря и переминаясь с ноги на ногу… как совершают много движений — таких же беспокойных и бессмысленных, как ветер за краем пропасти…, а потом удаляются совсем, за предел чувствительности отшибленного Бобового позвоночника — теряются вдали, исчезают…
Картофельный Боб прождал очень долго.
Солнце, вроде бы, не осмеливалось лезть на дно — открытыми частями рук он ощущал только влажный холод глины, которую промял при падении, да робкие касания ветра. Потом наверху вдруг заревел бус — звучный рык мотора заставил терновник по краю заколыхаться, потом раздались два пронзительных гудка, звук которых заставил Картофельного Боб сжаться ещё сильнее…
Мотор рокотал некоторое время, затем прибавил оборотов, и Картофельный Боб услышал, наконец, шелестящий звук колёсной резины, покидающей обочину и накатывающейся на асфальт. Потом стало совсем тихо…
Тогда Картофельный Боб рискнул пошевелиться и… ничего не произошло. В поле зрения свешивалось одно лишь пустое небо. Картофельный Боб отнял руки от лица — сначала одну, потом и другую тоже — и ощупал ими пустоту перед собой. Та была влажной от подступающего дождя.
Как бы далеко Бус не увёз Картофельного Боба от поля, где ему самое место — дождь всегда догонит его, придёт следом и позовёт обратно.
Эта мысль немного успокоила Картофельного Боба, но вместе с тем — впустила эту мокрую пустоту, что витала вокруг, в грудь Картофельного Боба… прямо туда, где вечно колотится у рёбер что-то горячее и нервное. Картофельный Боб обнял руками свою грудь с этой новой пустотой внутри, и распахнул, наконец, глаза…
Солнца так и не появилось у него над его головой — это было первым, в чём он убедился, и облегченно перевёл дух. В предгорьях погода переменчива, и пока он лежал, зажмурившись — в небо откуда-то натащило облаков. Вместо солнца светилось лишь жухлое пятно, расплываясь на их изнанке. Картофельный Боб захлопал глазами — всё видимое небо было в облаках, они по овечьему сгрудились в зените, а ветер подгонял из-за края горизонта всё новых и новых. Им уже становилось тесно в небе. Облака наваливались друг на друга, задевали друг друга боками, высекая редкие дождевые брызги.
Они не слились ещё в единую массу, всеобщую и дырявую… не начали ещё темнеть, пропитываясь обильной влагой из самой глубины — и оттого дождь пока не шёл. Но сырости и ватной пелены в небе было вполне достаточно, чтобы утихомирить жестокое солнце, которое сожгло голову бедного дядюшки Туки. Подумав о нём, Картофельный Боб простужено хлюпнул носом и оглянулся вокруг.
Даже там, вдали, где горы уходили обратно под землю и начинался пологий извилистый спуск — терновник, растущий по краям пропасти, загораживал собой асфальтовую полосу шоссе, и, чтобы увидеть хотя бы её обочину, Картофельному Бобу пришлось подняться на ноги и даже вытянуться на цыпочки. Он осторожно упёрся носками в груду грампластинок, что так и норовили разъехаться… и выпрямился. Дно пропасти никуда не девалось — зияло под самым боком, лишая Картофельного Боба чувства равновесия, придавая его движениям особую шаткость и неуклюжесть. Он понемногу отступил от мягкого края, хрустя ногами по золотым и серебристым кружкам в центре пластинок — доковылял до первого встреченного валуна и вялой улиткой переполз через его гранитное темя.
Великий Каньон был пуст на всём видимом протяжении — не считая мёртвой собаки, Картофельный Боб был здесь единственным существом из плоти, и уж точно единственной живой душой меж её вертикальных и неприступных каменных стен.
Не было больше никакого Буса, рокочущего наверху у обочины… и Картофельный Боб, хоть и не в силах был осознать свою тревогу рационально — всё же огорчился тому, что тот уехал. Одиночество застало его в настолько отрезанном от мира месте — это было совсем не одно и то же, что привычное одиночество на его картофельном поле.
И ещё… нигде, сколько Картофельный Боб не вставал на цыпочки и не вытягивал шею — не было видно ни самого дядюшки Туки, ни пепла с его головы.
Должно быть, — с жалостью подумал Картофельный Боб, — солнце сожгло его до самых подмёток…
Или он не удержался на краю пропасти и упал на самое дно — в топкий ил ручья. Бедный дядюшка Туки.
Картофельный Боб вздохнул и попытался сгрести свои мысли в кучу — как собирал бы рассыпанную корзину картофеля. Он представил себе, как пустой Бус, без водителя на привычном месте, мчится дальше по шоссе…, а плетёная рукоять руля вращается сама собой. Бус уехал на ту сторону железной паутины — теперь, когда дядюшки Туки не стало, и Бусу незачем было более сдерживать свой вечный бег около участка шоссе, на котором тот умер…
О том, что вместе с Бусом исчезли и все прочие пассажиры — Картофельный Боб как-то и не подумал…
Дядюшку Туки он знал, и потому жалел, но прочие люди — только пугали его своими криками. Что было ему до них? Он горевал лишь о дядюшке Туки: сердитом, но хорошем, который спасал его много раз — сначала от этих крикливых незнакомых людей, потом от пропасти, от надвигающегося каменного дна… и, наконец, от солнца — пусть и ценой своей собственной жизни.
Ещё он думал о дядюшке Чипсе — тот ведь отдал ему пиждак Папаши и отдал шляпу, которую Картофельный Боб потерял. Какой же он растяпа! Ему было отчаянно стыдно — теперь, без этой шляпы, и дядюшка Чипс не сможет поехать на своем тягаче за поворот шоссе, как он мечтал… и как говорил о том с Картофельным Бобом. Слишком дорогую цену заплатил Картофельный Боб за своё неуклюжее любопытство — смерть одного доброго дядюшки и вечное заточение в их маленьком городке для другого. Совсем непомерная выходила цена для одного неполного дня…
От этой мысли у Картофельного Боба подогнулись ноги… он опять уселся среди грампластинок, сомкнув колени и обхватив их руками.
Та пустота, что поселилась сегодня в его груди —
