ниже, она зарывается пальцами в мои волосы и тянет их, пока я не поднимаю на неё взгляд.
— В чем дело?
— Мы можем поговорить?
— Разговор вместо того, чтобы я тебя трахнул?
Она закусывает губу и кивает. — Да.
— Ты подрываешь мое самолюбие, Маленькая Пешка.
Опираясь на локоть, она наклоняется и целует меня. — Я не говорю “нет”. Я просто хочу кое о чём тебя спросить.
— И ты считаешь, что время после оргазма — самое подходящее?
— Неужели я настолько очевидна?
Вздохнув, я слезаю с неё и плюхаюсь на кровать. — Я — открытая книга. Спроси меня о чем угодно.
Она очаровательно хихикает. — Ты совсем не открытая книга. Ты загадочная книга. Весь персонал тебя боится.
— Как и должно быть. — Я переворачиваюсь на бок и подсовываю одну руку под подушку, другой обнимаю её за бедро и притягиваю к себе. — Но ты ведь никогда меня не боялась, правда?
— Нет.
Я улыбаюсь. — Говори как есть, жена.
— Ты меня знаешь.
— Я уже догадываюсь, — тихо говорю я. — Итак, что ты хотела узнать?
Она не сдерживается: — Куда ты ходишь каждый вторник и почему возвращаешься домой такой напряжённый, замкнутый и грустный?
Черт.
Глава 31
АЛЕКСАНДР
Это вопрос, который, должно быть, мучил её неделями. Интересно, что она использовала слово “печальный”, хотя на самом деле по вторникам я прихожу домой с ощущением, будто меня пинали и били по всему телу, и мне хочется пинать и бить других в ответ. Вот почему я убивал больше людей по вторникам, переходящим в утро среды, чем в любую другую ночь. Мне нужен выход для боли, и обычно, чтобы успокоиться, мне достаточно стереть с лица земли еще одного насильника.
Хотя нет ничего плохого в том, чтобы рассказать ей. Это не секрет, в отличие от, ну, не знаю, когда мой врач вводит моей жене трекер и противозачаточный имплант без её ведома. Или когда я скрываю от неё, что не собираюсь заводить ребёнка ни от неё, ни от кого-либо ещё. Но рассказ о том, что случилось с Аннабель и моей матерью, может облегчить боль, которую я ношу внутри, или хотя бы частично заполнить ту пустоту в моей груди, которую порой почти невозможно вынести.
— Я хожу к психотерапевту. Её зовут Лилиан, и она та ещё стерва. Она также очень хороша в своей работе и помогла мне больше, чем я могу выразить словами.
Внезапно расширившиеся глаза Имоджен показывают, насколько она потрясена. Чего бы она от меня ни ожидала, это было совсем не то.
— Терапевт? Зачем тебе нужен психотерапевт?
— Потому что у меня такая очаровательная жизнь? — ухмыляюсь я.
— Я не это имела в виду. Просто… ты такой… собранный.
— Это иллюзия. Я в полном беспорядке, вернее, был таким, пока не нашёл Лилиан. До неё я обращался ко многим психотерапевтам, но ни с одним из них не сложилось. Одному повезло, что у него сохранились зубы после первого сеанса.
Она ухмыляется. — Ты бросил на него свой грозный взгляд?
Я усмехаюсь. — Да, и он чуть не обмочился.
— Бедный человек.
— Бедняжка. Клянусь, он сам из интернета свой диплом распечатал. Придурок.
— Итак, — она прижимает ладонь к моему лицу, и я тянусь к нежности этого лёгкого прикосновения. — В чём тебе помогает Лилиан?
Я сжимаю губы. Сложно решить, с чего начать. — Ты знала, что Саския — не единственная моя сестра? Что у меня есть близнец?
Она откидывает голову назад. — Нет, не знала. Мама и папа мало что мне рассказывали о твоей семье, хотя я знаю, что твоя мама умерла, когда ты был маленьким. Подростком, кажется.
Копьё пронзает мою грудь. Забавно, как легко раны открываются снова. — Да. Мама умерла через две недели после Аннабель.
— О нет. — Она щиплет себя за горло. — Это ужасно. Как она умерла?
— В день похорон моей сестры мама приняла большую дозу анестетиков и утонула в ванне.
С её губ срывается пронзительный вздох. — Боже, Александр. — Она прикасается ко мне, словно ей нужно как-то связаться со мной, утешить, но она не знает как.
— Аннабель изнасиловали и задушили в заплесневелом подвале после того, как нас обоих похитили. Ей было шестнадцать. Шестнадцать, мать их, лет.
Она поднимает руки, прикрывая нос и рот, и на глаза наворачиваются слёзы по девушке, которую она никогда не знала. — Господи… Тебя похитили?
— Да. Примерно через две недели после нашего шестнадцатилетия, мужчины каким-то образом прорвались сквозь систему безопасности Оукли и вытащили нас из кроватей. Должно быть, они использовали чертовски сильный наркотик, потому что мы не знали об их похищении, пока не проснулись в подвале. Я пришел в себя первым, и скажу тебе… — Я качаю головой, ужас, который накатывает на меня даже девятнадцать лет спустя. — Увидев Аннабель, лежащую рядом… я потерял контроль. Я сразу понял, что произошло. У моей семьи много врагов, и, как старший сын, я был для них легкой добычей. Но что-то внутри меня оборвалось при виде моей умной, бойкой, потрясающей сестры, лежащей на полу без сознания. Я крушил всё, что попадалось мне под руку, в этом грязном помещении. В середине ночи Аннабель пришла в себя и успокоила меня. Тогда мы поняли, что, должно быть, остались одни. Я так шумел, что если бы кто-то был выше нас, он бы пришел разобраться. Поэтому мы спланировали побег.
Рассказывая историю, которую я не озвучивал годами, я словно переношусь обратно в тот подвал, и события разворачиваются передо мной, словно я смотрю фильм.
— В подвале было маленькое окно, высоко. Мне было тесновато, но Аннабель была намного меньше меня. Я сказал ей, что, когда она выйдет наружу, она должна бежать и не оглядываться. Что её безопасность — это всё, что для меня важно, и я… Я мог бы сам о себе позаботиться. Она спорила, но в конце концов согласилась, сказав, что приведёт помощь. Я поднял её на плечи, но она потеряла равновесие и упала, сильно подвернув лодыжку. Она едва могла ходить, не говоря уже о том, чтобы бежать за помощью. Я сорвал с себя рубашку и, как мог, обвязал её лодыжку, а затем соорудил шаткую платформу, чтобы дотянуться до окна. Я разбил стекло, но, когда я пролезал внутрь, осколок порезал мне плечо. Боль я почувствовал лишь гораздо позже. Всё, о чём я думал, — это как позвать на помощь и спасти Аннабель.
Она уже знает, чем всё это закончится, но она завороженно
