злится на меня, но потом вижу его улыбку. — Моя жена голодна, значит, моя задача — её накормить.
Он распаковывает обильную еду — слишком много для нас двоих. Но это не мешает мне с удовольствием её съесть. Я съедаю два сэндвича с лососем, три слоёных пирожка с сыром и песто и целую миску острого риса со смесью перцев. К тому времени, как я заканчиваю, мне кажется, что я могу проспать целую неделю.
— Ты облажался, — говорю я, ложась и позволяя солнцу согревать мою кожу.
— Как же? — Александр ложится рядом со мной, переплетая наши пальцы.
— Я слишком сыта для секса.
— Принял к сведению. Ты не слишком сыта для своего сюрприза?
Я так резко сажусь, что у меня кружится голова. — Ни в коем случае.
Он заправляет прядь волос мне за ухо, а затем гладит меня по щеке тыльной стороной ладони. — Я разговаривал с Кристианом сегодня утром. Он присматривался к Zenith и считает, что это хороший вариант для тебя. Так что, если ты хочешь работать там, и у них есть подходящая роль, я не против.
— Правда? — взвизгнула я, обнимая его за шею. — Спасибо! Боже, спасибо. Ты даже не представляешь, что это для меня значит.
Он развязывает мои руки и подносит обе мои ладони к губам, целуя костяшки пальцев. — У меня есть неплохая идея. А теперь как насчет партии в шахматы, а потом небольшой экскурсии?
— Звучит идеально. Можем ли мы пойти в Букингемский дворец? Ах да, и в Вестминстерское аббатство. И в Гайд-парк.
Я ожидаю, что он застонет или сделает вид, что предпочел бы выщипать себе ногти плоскогубцами, но его глаза блестят, когда он распаковывает дорожный набор шахмат и расставляет доску.
— Моя жена получает то, чего хочет.
— Твоя жена хочет победить тебя в шахматы.
Он усмехается. — Может быть, она не получает всего, чего хочет.
Глава 33
АЛЕКСАНДР
Имоджен не может сдержать радости и волнения, пока мы исследуем Лондон, осматривая все главные достопримечательности. Сам город меня не интересует, но увидеть его её глазами — это новый опыт, который, признаюсь, я не ненавижу. Она невероятно… полна энтузиазма по отношению ко всему, и для моей пресыщенной души она — глоток свежего воздуха, которого я жажду так же сильно, как наркоман жаждет новой дозы.
Посетив все места, которые она настоятельно рекомендовала посетить, мы, взявшись за руки, прогуливаемся по Гайд-парку, останавливаясь на несколько минут в Уголке оратора, чтобы послушать, как один из горожан жалуется на состояние дорог столицы. Я рассказываю Имоджен об истории Уголка оратора и о том, как в 1872 году парламент объявил его территорией для свободы слова.
Она слушает с восхищением. — В этой стране так много истории, — говорит она, когда мы уходим. — Америка — младенец по сравнению с ней.
— Этот ребенок добился многого за несколько сотен лет.
— Именно.
К нам на велосипеде несётся маленькая девочка. Она паникует, шатается, затем тормозит. Теряя равновесие, она сильно ударяется о землю. Пауза в полсекунды, а затем из неё вырывается пронзительный вопль.
— О, дорогая. — Имоджен приседает и помогает ребенку подняться. Её коленки в ссадинах, но не кровоточат. Жена гладит их, а ребёнок продолжает кричать.
Я оглядываюсь по сторонам в поисках кого-нибудь, кто мог бы её поддержать, но никого не вижу. Ей не больше пяти-шести лет — слишком мало, чтобы кататься на велосипеде по лондонскому парку в одиночку.
— Ну, ну. Всё в порядке.
Я снова обращаю внимание на ребёнка, но, видя, как чудесно Имоджен о ней заботится, успокаивая её так, как, я знаю, я бы никогда не смог, я почувствовал острую боль в сердце. Моя жена была рождена, чтобы стать матерью. Может быть, не сейчас, пока она так молода, но когда-нибудь. Но, оставаясь замужем за мной, я лишаю её этого шанса. Николас уже говорил мне об этом, когда я был полон решимости заставить её подать на развод.
Мать ребенка (или, возможно, няня) подбегает и выражает Имоджен свою благодарность за заботу о ребенке, а я стою там, приковав ноги к земле, а в моей груди разверзается гигантская дыра.
Я никогда не был мужчиной, который хочет, чтобы всё было по-другому. Если я хочу что-то изменить, я это делаю. Но я не могу изменить себя или того человека, которым я являюсь. Я никогда не стану отцом ребёнка, зная, что один из врагов моей семьи может увести его у меня из-под носа и убить. Я едва пережил потерю Аннабель, а затем и матери. Я знаю со стопроцентной уверенностью, что не пережил бы потерю ребёнка.
А Имоджен… она потеряет ребёнка из-за меня. Из-за того, кто я. Из-за моей семьи. Я не могу так с ней поступить.
Она смотрит на меня с сердечками в глазах, и моя душа погружается в муку. Есть только один способ спасти её от меня.
Я должен ее отпустить.
Лилиан открывает дверь, и её глаза расширяются при виде меня, стоящего на крыльце за четыре дня до нашей назначенной встречи. Это не могло ждать до вторника. Она единственная, кто может помочь мне решить, как поступить правильно.
— Александр, у меня клиент.
Я проталкиваюсь мимо неё. — Избавься от него.
— Не могу. — Она бросает на меня один из своих суровых взглядов, словно давая понять, что моё поведение неприемлемо, что моя безграничная сила здесь не сработает. Именно поэтому я так долго к ней обращаюсь. Она не боится и не трепещет перед именем Де Виль.
— У него есть ещё тридцать минут отведенного времени, — она указывает на трехместный коричневый кожаный диван в зоне ожидания. — Чувствуй себя как дома.
— Это не может ждать, Лилиан.
— Боюсь, придётся. Ты можешь думать, что ты для меня на первом месте, но каждый клиент для меня на первом месте, когда он записался и заплатил за моё время. Так что садись и жди, пока я освобожусь, или уходи и приходи во вторник. Выбор за тобой.
Она вбегает в свой кабинет и плотно закрывает за собой дверь.
Черт возьми.
Я расхаживаю, и каждая минута кажется часом. Два дня я пытался найти нужные слова, чтобы сказать Имоджен, что нашему браку пришел конец, и так и не нашёл слов. Не могу поверить, как… Многое изменилось с тех пор, как я женился на ней почти семь недель назад. Тогда я был уверен, что она сломается
