ожидала льда, а они живые). Посмотрел на клеймо, потом в глаза. Смотрел долго. Я не отвела взгляд. Когда ты объедок, у тебя два пути: пялиться в пол или в душу. Я выбрала душу.
— Правда, что чихнула — и налёт исчез?
— Чихала, — ответила я. — Но не нарочно. Это аллергия.
— Аллергия на магию? — он усмехнулся уголком рта. — Бывает. Но не у объедков. У объедков ничего не бывает, кроме голода и смерти лет через пять.
— Может, я особенная, — брякнула я.
Уголёк за пазухой втянул когти в мою кожу. «Молчи, дура».
Декан смотрел ещё секунду. Потом сказал:
— Сегодня приготовишь мне обед. Из обычных продуктов. Я принесу. Никакой магии.
— А если откажусь?
— Ты объедок, — он наклонился ближе. Я почувствовала горьковатый запах — кора старого дуба после дождя. — У тебя нет права отказывать. Готовишь — я смотрю. Если получится съедобное, не отправлю на эксперименты. Если нет — знаешь, где окажешься.
— На корме у драконов.
— Именно. Жди. Через час.
Он ушёл. Спина — широкая, прямая, несгибаемая — мелькнула в проходе. Повариха ушла следом, бросив взгляд, полный злорадства и страха.
— Айза, — прошептала Нисса. — Ты как?
— Жить буду. Дай минутку перестать трястись.
Я села на ящик. Уголёк высунул голову.
— Слушай, — сказал он деловито. — Он не знает про наш бизнес. Только про твой чих. Готовь. Никакой магии, только талант. Поняла?
— Поняла. Только у меня нет ни ножа, ни доски, ни кастрюли.
— Это твои проблемы. Моя — сидеть тихо и не отсвечивать.
Час пролетел как мгновение. Декан вернулся ровно через час — ни минутой раньше. В руках — корзина из чёрной лозы, накрытая белой тканью. Поставил на ящик, откинул покрывало.
Я ахнула.
Рыба. Свежий серебряный лосось — прозрачные глаза, тугая чешуя, перламутровый блеск. Овощи: морковь с ботвой, пахнущая землёй, золотистый лук, корень петрушки — увесистый, пряный. Соль, перец горошком, лавровый лист с маслянистыми прожилками. И кусок сливочного масла в вощёной бумаге. Домашнего, с капельками сыворотки.
— Это…
— Это продукты, — перебил декан. — Свари уху. И не вздумай колдовать. Я буду смотреть.
— У меня нет ножа.
Он вытащил из-за пояса нож в кожаных ножнах. Лезвие с голубоватым отливом — магическое, красивое. Тяжёлое, идеально сбалансированное.
— Спасибо.
Рука перестала дрожать, как только пальцы сомкнулись на рукояти. Я взяла рыбу. Чешуя слетела хлопьями — тихий, музыкальный шелест. Под пальцами — упругая плоть, запах моря и свежести. Потрошила аккуратно, не повредив желчный — горчить будет, а этот привереда наверняка заметит.
Декан стоял в двух шагах, скрестив руки на груди. Наблюдал. Молча. Но глаза — вертикальные зрачки чуть расширены — следили за каждым движением.
— Мешаю? — спросил он, когда я взялась разделывать филе.
— Что?
— Мешаю я. Не кипяти. Плавно. И соль на глаз, не пересоли. Мои повара вечно пересаливают. Боятся, что я не почувствую.
Я покосилась на него. Привереда. Но в голосе не было высокомерия — только привычка к качеству. Он не унижал, просто требовал. Как и подобает декану.
Отделила филе от хребта — нож шёл будто сквозь масло. Кости в сторону, на бульон. Морковь очистила тонкой лентой — под ножом брызнул сладкий сок. Лук резала крупно, зажмурившись от слёз. Вода в котле уже кипела — Уголёк развёл костёр, пока декан не видел. Бросила голову, хвост, хребет. Целую луковицу, морковь кружками. Добавила петрушку.
Пену сняла сразу — бульон начал светлеть, наливаться янтарным. Пахло. Ох, как пахло! Запах вытеснил гниль моечной, заставил Ниссу зажмуриться, а Уголька — замурлыкать за пазухой. Пахло домом. Тем, которого у меня никогда не было.
— Вы пробовали уху раньше? — спросила я, чтобы нарушить тишину.
— Тысячу раз. Мои повара готовят лучше.
— Тогда зачем я?
— Чтобы понять, есть ли у тебя дар. Или это была аллергия.
— А если есть?
— Тогда заберу из моечной. Будешь учиться на повара.
— А если нет?
— Останешься здесь. До смерти. Или пока я не решу, что ты опасна.
Уголёк тихо выругался.
Через полчаса рыба сварилась. Я выловила овощи и хребет, процедила бульон сквозь чистую ткань — единственный свой платок. Добавила филе, нарезанное крупными кусками, варила ещё пять минут — ровно, чтобы рыба стала белой, нежной, но не развалилась. Бросила лаврушку, перец, соль. И масло — кусок в горячий бульон, пошли золотые разводы жира.
Уха засияла. Прозрачная, янтарная, с яркими кусками лосося, с кружочками сладкой моркови. Я разлила по двум мискам — одну декану, вторую себе (на пробу, хотя надеялась, он не съест всё).
Декан взял ложку. Поднёс к губам. Я заметила, какие у него руки — длинные пальцы, чистая кожа, и на безымянном нет кольца. Зачем мне это? Не знаю. Заметил просто.
Он попробовал. Закрыл глаза. На секунду его жёсткое лицо расслабилось — разгладились складки между бровями, чуть дрогнули губы. И я вдруг поняла, что этот мужчина, декан, самый главный в Академии, сейчас поймал то редкое удовольствие, которое ему редко достаётся.
Он проглотил. Открыл глаза.
— Неплохо, — сказал он. — Для объедка.
— Спасибо, я растрогана.
— Я не закончил. — Он отставил миску. — В этой ухе нет магии. Совсем. Ты умеешь готовить чисто, но это не то. Мне нужен был твой дар. Ты его не показала.
— Вы сказали не колдовать.
— Я сказал не использовать магию. Но настоящий дар проявляется сам, даже если ты не хочешь. У тебя его нет. Ты просто хороший повар. Из объедков.
Он встал. Я смотрела, как он поднимается — широкие плечи, прямая спина, ни капли сутулости. Красивый, недосягаемый, с этими холодными глазами. И справедливый, как ни странно. Он не наказал меня за то, чего не понял. Он просто констатировал факт.
— Завтра придёт повариха с новым котлом, — сказал декан. — Твоё клеймо остаётся. Прощай, Айза.
— Прощайте, — тихо сказала я.
Он ушёл. Не доел уху. Сапоги стучали по камню — уверенно, ритмично, удаляясь.
Я осталась с остывающей миской и с котом, который высунулся из-за пазухи.
— Он дурак, — сказал Уголёк. — Ты волшебница. А он просто дракон, который не умеет признавать ошибки. Упрямый, красивый, с этой широкой спиной — но тупой, как пробка. Давай дожуём, пока не остыло.
—
