в Клане он бы не рискнул — как минимум потому, что это было чревато насмешками.
Зейн же, не зная о нём, в сущности, ничего, или делая вид, что не знает, неизменно выбирал правильно. Так, что Дэн не успел заметить, как допустил одну из величайших в своей жизни оплошностей, сочтя его кем-то непоправимо близким.
Теперь же говорить, казалось, было вовсе не о чем — не просить же прощения за три сотни, в самом деле.
Они молчали в такси, в тишине поднимались в лифте. Дэн почти не слышал собственного дыхания, глядя в пол, пока Зейн вставлял ключ в замок.
Точно так же они молчали, войдя в квартиру, и когда вампир сгреб его за плечи, прижимая к себе, не произнесли ни слова.
Сколько они стояли так, — Зейн, привалившись спиной к двери и обнимая его, он сам, не смея полноценно обнять в ответ, — Дэн не знал. Потеряв счет времени, ставший теперь абсолютно бессмысленным, он судорожно сжимал пальцами чужой рукав, и дышал так глубоко, как только получалось.
Первые два — или три? — дня он просто спал. Завернувшись в неожиданно теплое и мягкое для вампирского дома одеяло почти с головой, провалился, наконец, в безмятежный, тягучий, почти мертвенный сон, ощутив себя парадоксально в безопасности. Впервые за два года.
Сквозь этот сон он вяло думал обо всей иронии сложившегося положения: сбежать из этой самой комнаты, не прощаясь, оставив в качестве записки лишь скупое: «Спасибо» на салфетке. Скрываться от волков и копов, ошиваться в самых злачных и забытых всеми богами местах. Бродяжничать. И все лишь для того, чтобы очутиться здесь снова, но уже не имея ни намерений, ни сил на то, чтобы попытаться сбежать еще раз.
Оказалось, что быть крутым и выживать с деньгами Клана много проще, чем в одиночку, — такая неожиданность.
Сквозь этот же сон до него доносились, — или мерещились? — и приглушенные голоса из гостиной. Говорили негромко, едва ли не полушепотом, так что слышать он их, конечно же, не мог, и, понимая это, досматривал странный сон со смесью отвращения к себе за то, что подслушивает, неловкости и неожиданно живого, жгучего любопытства.
— … Как у тебя с деньгами?
— Нормально.
— Почему я не сомневался, что ты ответишь так?..
— Джон, убери. Все правда нормально. Я держал наличность в кабинете. Довольно много. Никогда, правда, не думал, что понадобится.
— Дай слово, что позвонишь мне, если что.
— Позвоню. Хотя моё слово теперь стоит не много.
Привыкать к нормальной жизни, в которой есть дом, чертова кровать и еда, оказалось непросто. Дэн сделал для себя это неожиданное и неприятное открытие спустя неделю, застыв в некоторой нерешительности у холодильника.
Зная, что можно и нужно, он всё равно не мог перебороть в себе иррациональный, бессмысленный, вороватый страх.
Этот даже не страх в полном смысле слова, а гаденькое трусливое опасение за девять месяцев стало частью его, вросло под кожу, вплавилось в мозг.
В начале он, конечно же, как и все остальные, верил, что всё это ненадолго. Что непростой, голодный и холодный период послужит унылым и жестоким, но просто этапом, за которым непременно последует шанс всё изменить.
Как подавляющему большинству, ему такой шанс не представился.
Слишком хорошо понимая, что будет, если он снова попадётся тем, кого ещё не так давно считал братьями, — хорошими или плохими, но своими — Дэн так и не смог заставить себя сунуться в какое-то более-менее приличное место. В совсем захудалых велик был шанс нарваться на нелюдей, встреч с которыми он тоже всеми силами старался избежать.
Были мелкие и нерегулярные подработки, случались моменты, когда не было вовсе ничего. Честных попыток сдержать себе же самому данное слово и не пытаться воровать хватило на несколько первых по-настоящему голодных дней.
Перебираясь между городами пешком, автостопом или без билета в салоне, а пару раз даже на крыше автобуса, он развлекал себя расстановкой приоритетов: что же в итоге оказалось унизительнее и отвратительнее, красть или рыться в мусорных баках ресторанов?
Потом стало все равно.
Какое-то время он с не меньшей серьезностью убеждал себя в том, что все наладится. Пройдет еще год, и Вальтер о нем забудет. Мысленно запишет в погибшие и успокоится, и тогда можно будет попробовать действительно начать все с начала.
В какой момент и это потеряло смысл, Дэн не заметил и не пробовал отследить.
И тем не менее он был уверен, что хотя бы относительно неплохо держался. Ровно до того момента, когда эта уверенность разбилась о его же собственную неловкость перед слишком чистым пространством чужой квартиры, в которой ему предлагалось хозяйничать без ограничений.
Не только в первый вечер, но и впоследствии они мало разговаривали, а если пытались, выходило настолько неестественно, что обоим хотелось только побыстрее прекратить. Зейн тактично ни о чем его не спрашивал, не вытягивал подробности, не требовал объяснений, и отчасти Дэн был ему едва ли не до слез за это благодарен. Вместе с тем, временами хотелось с детской обидой и требовательность вцепиться в его руку, прося, чтобы все стало по-прежнему.
Это стоило бы презрения к себе, если бы эту черту он уже не перешел весной, впервые сперев в уличном ресторанчике чужой сэндвич и кофе.
Мало-мальски наладить совместный быт им удалось за три неполных недели, — чудовищно быстро для вампира, привыкшего жить в одиночестве и ориентироваться лишь на собственные желания и нужды.
Все это время Дэн не покидал квартиру, лишь изредка днем выходил на балкон, так ни разу и не осмелившись приблизиться к перилам.
Зейн же большую часть времени проводил вне дома, но удивительным образом сумел упорядочить эту странную совместную жизнь, организовав доставку продуктов. Лекарства. Нормальную, идеально подходящую по размеру одежду, носить которую было до воя неловко. И ощущение того, что днем его жилище в полном распоряжении…
Дэн затруднялся определить, кого. В прошлый раз он был здесь гостем, и так и не успел узнать, чем все обернулось бы впоследствии.
Сейчас… Пленник? Заложник?
Ни то, ни другое определение не соответствовало его положению в полной мере.
Приняв для себя решение остановиться на чем-то среднем между первым, вторым и третьим, следы своего присутствия он старался минимизировать. С упорством параноика возвращал чашку ровно на то место, с которого ее взял. Отслеживал, чтобы даже полотенце в ванной, отданной в его распоряжение, не сушилось слишком долго, прежде чем отправится на место.
Во всем этом не было ни стыда, ни робости, ни радости. Вообще ничего.
Просто жизнь в
