ход и тут же вваливаюсь обратно, потому что путь перекрыт. Домашнее мурло завалило в снег здоровенного мужика, оглушительно мурлыча топчется по нему своими мощными лапами и тычется усатой мордой в лицо, иногда недовольно урча и прикусывая жертве плечико. Неподалёку от них два долгоборода дерутся с несколькими налётчиками.
Гхарры выглядят так, будто кто-то решил скрестить разбойников с ёлочными игрушками и очень увлёкся процессом. На них тёмные, жёсткие кожанки, унизанные серебристыми шипами, а лица разрисованы синей краской — полосами, иногда просто неаккуратными пятнами.
Домашнее мурло тем временем явно вошло во вкус. Оно уже не просто топчется по поваленному мужику, а с азартом перекатывает его лапами, как клубок пряжи, и время от времени пофыркивает.
— Вот же… — бормочу я, пятясь.
Слева кто-то с воем проносится мимо шатра. В снег падает копьё, следом за ним — долгобород. Ныряю обратно в шатёр. Сердце колотится, как у корлика. Зарываюсь в шкуры прямо с головой и стараюсь не дышать.
— Здесь была. Здесь была. Убийца че-бу-раш-ки. Лунгарик сам видел, Лунгарик сам видел, — слышу я голос Лунгарика-Шкуры.
Вот вишенка-обиженка! Сдал меня каким-то гхаррам. Только зачем им я? Тоже с женщинами напряжёнка?
— Ну и где? — спрашивает приглушённый и вкрадчивый голос, от которого мурашки бегут по спине. — Где пришлая, долгоборррод?
— Здесь была, здесь была, — повторяет тот, испытывая терпение гхарра. — У Автолика была слюха. У Лунгарика ни одной. Немного обидно, немного обидно. Лунгарик нашёл убийцу че-бу-раш-ки…
— Я это уже слышал, тупой ты анкхарыар! — выходит из себя первый. Слышится звук удара и оханье, что-то тяжёлое падает почти на меня и придавливает локоть сверху. Хороший же я сапсан! Себя не могу вытащить из передряги.
— Ищите! — командует гхарр кому-то.
— Нашли, нашли! — кричат.
Как? Уже? Пугаюсь я, пытаясь аккуратно ввинтиться ещё глубже, но это уже невозможно.
— Вот! Вожака взяли! С золотой боррродой!
Слышу, как Толик хорохорится:
— Гульбивые хумлаки! — обзывается он на них по-долгобородски. — Толпой нападают, толпой нападают! Один на один до успячки. Давай?
— Где она, Автолик? — спрашивает вкрадчивый.
— Лунгарик! Урсявый верчигрыз! — продолжает пыхтеть Толик, который видно уже знает, что без предателя не обошлось.
— Автолик, я не люблю повторррять дважды, — угрожающе шепчет гхарр. — Где пришлая? Слюха, по-вашему. Убийца че-бур-раш-ки.
— Чего надо? Чего надо? — отвечает ему вопросом Толик.
— Где она? — выходит из себя шептун.
Глухой звук удара.
— Опять ноф! — взвывает Толик.
У меня самой нос заболел! Что же делать, он там из-за меня страдает, а я здесь отлёживаюсь.
— Где прришлая, Автолик? Или мы сломаем не только твой нос. Я лично буду выдирррать из твоей золочёной бороды по клоку. Всем известно, что вам боррродёнки дороже жизней.
И мне становится очень не по себе. Теперь его мало того, что убьют, так ещё и рассекретят! Лежать дальше в шкурах вдруг кажется совсем мелким и стыдным. Не по-сапсаньи. Какая-то я шкурная попаданка, получается! Сердце колотится, ладони мокрые, а внутри будто кто-то щёлкает тумбочкой. Раз — и всё. Хватит.
— Вот я, здесь! — я разгребаю шкуры и неловко поднимаюсь на ноги, отпихивая ногой руку лежащего Лунгарика-Шкуры. Голос у меня выходит громче, чем я рассчитывала, и слегка срывается. — Отстаньте от долбо… долго… от них!
— Анэстэзия! — восклицает Толик, в голосе которого я слышу укор. — Не надо!
Наверное, думает, что я трусиха, раз так долго пряталась, осуждает.
— Схватить! — командует Шептун. — Вот, она какая, значит! Спасительница моя.
Выглядит, надо сказать, он так себе. Какой-то хилый и немощный, как будто вот-вот развалится, слой синей краски не скрывает измождённого лица. Одетый, как и всё в шипастую куртку, на плечах носит не просто колючки, а целые металлические наросты, похожие на клыки.
Честно сказать, этого я бы с удовольствием не сапсала. Не нравится он мне совершенно.
Рядом двое верзил-гхарров держат Толика, лицо которого, и без того пострадавшее в драке до упячки за слюху, сейчас превратилось в сине-бурый блин.
— Ой-ой! — взвизгиваю я, когда в меня вцепляются два мерзких гхарра.
— Аккуратнее с моей невестой, — сипит Шептун, и я очень надеюсь, что это погрешность языковой революции. Ну какая ж я невеста ему? У нас разница в возрасте лет двести, не меньше!
— Да, господин! — перехватывают меня его приспешники чуть менее грубо. — Уходим, — слабым голосом командует Шептун. Его слова повторяют громче приближённые. Четверо гхарров усаживают своего командира в закрытые носилки, вроде паланкина из костей, металлических клёпок и кожи, и бегом выносят. Меня же тащат на своих двоих следом к выходу. Я считаю, это недостаточное уважение к спасительнице!
— Что делать с вожаком? — кричат нам спины замыкающие.
— Убить, — вяло бросает главный гхарр.
— Вы чего, совсем обалдели? — вырываюсь я из лап этих гадов и пытаюсь вернуться к Толику. — За что убить-то?
Но меня снова ловят, разворачивают и на этот раз приматывают руки к телу тонкой верёвкой, оставляя ноги свободными, чтобы шла сама.
— И рррот закроем, будешь вопить!
Мы отдаляемся от поселения быстро. Бежим по дорожкам, и я в который раз благодарю лапотапы за их коготки, не дающие мне раз за разом падать. Шатры остаются позади, фиолетовые ёлки смыкаются плотнее, дорожка сужается и уходит в сторону, петляя между холмами.
За очередным поворотом гхарры останавливаются.
Я сначала не понимаю — почему. А потом вижу.
Огромные мокрицы.
Ну почти такие, как в подвалах и теплицах. Только… размером с хорошего коня, вытянутые, сегментированные, с плотным панцирем, отливающим тёмным металлом. У каждой — раздвоенный хвост, кончики которого нервно подрагивают, чувствительные, надо думать. По бокам — короткие, но очень цепкие лапы.
Мокрицы стоят смирно. Осёдланные.
На спинах у них — кожаные упряжи с ремнями, шипами и крючьями, на некоторых — по несколько сёдел. Всё выглядит так, будто гхарры решили, что обычного ужаса в мире недостаточно, и добавили ещё немного по вкусу.
— Тррранспорт, — говорит один из гхарров с гордостью.
Другой подходит к мокрице и тычет её в чувствительное место на шее острым кортиком. Мокрица вздрагивает всем телом и послушно приходит в движение. Пластинки волнообразно перекатываются.
— Вот жеж… — бормочу я. — Бедное насекомое.
— Не насекомое, — поправляет гхарр. — Скакун.
Меня подводят ближе. Мокрица поворачивает
