и злимся, иногда совершаем ошибки — большие и малые, порой непоправимые — но и… любим и верим, спасаем, лечим, смеемся… Это и восхитительно, и ужасающе одновременно.
— И как же быть?.. — вздохнула ведьма тяжко.
Какая же она смешная и милая. Как она могла семь лет это все давить в себе?..
— Жить с этим. Ты что мне говорила?.. Мы не всемогущи. Мы только люди.
— Ну, это ты — «только люди».
— И ты тоже. Авторитетно тебе заявляю. Тебя тошнит и рвет, когда выпьешь лишнего, ты влюбляешься и сводишь с ума, танцуешь, поешь, заботишься, любишь, дерешься с обидчиком и пропахиваешь коленки до кости, простужаешься от промокших ног, и твой муж в отчаянии, что с тобой делать, а ты его топишь и натираешь маслом… — улыбка все больше разлезалась по ее мокрому лицу. — Это все совершенно человеческое. Ну, да, есть у тебя компас, что светится… Но это не ты его таким сделала, а мастер из Бордо, к нему и претензии. Видишь — он теперь на мне сияет, и сегодня меня назвали фейри, а кто я, как не «люди»?.. Будешь сомневаться — не позову в следующий раз пить лунный свет.
Ведьма наконец засмеялась, на сей раз от души и звонко:
— Ты и так не зовешь! По углам ловить надо, — и шутя оттаскала за ухо.
— Уж кто бы говорил… Но теперь я тебя нашел, ты мой трофей и я тебя забираю — наверх. Грания сердится, что я устроил там лазарет, но выбора у нее не осталось.
Он подхватил ее на руки и с трудом, но поднялся на ноги: Эль обхватила его за шею.
— Но раз ты помнишь, что ты человек — береги себя… в буррене. Хорошо? Мало ли… даже если не буррен, так погода… Обещай!
Он обещал. Говорил, что Эй о’Бриан решил ехать с ними, и она одобрила, потому что «Эй в безнадежную авантюру не полезет». И говорила, что станет его ждать. И он соглашался, что не станет простужаться, и перенапрягаться тоже. Конечно, ведь у него всего несколько часов назад была лихорадка. Он понимает. Он полоумный, но не настолько. Да, он «только люди», принято.
И она смеялась. И позволила себя уложить в постель, в которой прежде лежал Эй. И все ирландцы смотрели, как он с ней нянчится, будто это чудо какое.
Будто супружеской жизни не видели.
У него была в саквояже склянка с мятной настойкой. Он строго наказал Мойре вмешать ведьме в питье десять капель перед сном: прежде, чем накладывать свежие повязки.
Ведьма жарко препиралась с Оуэном на тему человечности фейри. Скорее для развлечения, потому что она постоянно меняла свою точку зрения — то она человек, и тогда как же сбываются проклятия и выживают раненые тори? — то она фейри, и отчего же тогда буррен ее не берет, а только ее врагов? — чем выводила коннемарского повстанца из себя. Кстати, из рук тори еле удалось вырвать протез: пока рано нагружать культю, но он, конечно, успел, и теперь пришлось задержаться, чтобы и его состоянием заняться.
Развеселившаяся ведьма брякнула, что и доктор немного фейри — пусть тори спросит солдат. И тори весь пришел в ярость, что тут где-то солдаты, и пустите меня к ним, я их всех уложу!
В итоге пришлось менять рецепт, они с Мойрой едва уложили беспокойных пациентов маковыми каплями. Элоди плакала и говорила, что она не будет, и что одна не хочет в темноте, и Мойра обещала, что станет держать ее за руку, пока не вернется доктор.
Эдмунд бросил взгляд на уснувшую жену, и внутри все затопило тепло вперемешку с горечью.
То, что она пережила, еще долго будет пребывать с нею.
Как и то, что пережил он, пребывает с ним. Но ведь это не значит, что будущего нет.
* * *
Глава 33
Мужество в том, что
Мужество в том, что ты отважилась на попытку начать новую жизнь.
Из к/ф «Вам письмо».
Элоди оказалась в лодке посреди океана. Лошади с седыми гривами на сей раз не пытались ее убить: только ласково отирались головами о лодку, покачивая, будто колыбельку, и ворчали о чем-то своем под сизой водой.
Впереди возвышался клиф, и знакомый дом на нем: у входа стоял Эдмунд Хейл, махал ей рукой и что-то кричал домашнее и теплое, а Ромашка сжевывала со стен последний плющ. Элоди рассмеялась, повернула голову и похолодела: напротив на скамье сидел капитан Грейвз. Лицо у него было помято о траву, все в ссадинах и трещинах, шея неестественно повернута, будто сломана.
— Думала, не доберусь до тебя, ведьма? — прошипел он, и глаза его вдруг вспыхнули холодным огнем буррена, руки потянулись к ней кривыми щупальцами, схватили за горло и грудь, вжали куда-то в себя…
Морские лошади взбесились в одно мгновение, лодка раскололась, и капитан увлекал ее в пучину, туда, где воздуха нет…
Она пыталась закричать, отбиться, выплыть и… проснулась. Отблески свечи на деревянном потолке. Пересохшее горло. Сердце колотится в нем, и дышать нет сил.
— Луди?.. — будто издалека, позвал ее голос.
И руку ее накрыла рука. Не мертвая и ледяная, а теплая, мягкая, настоящая.
— Все хорошо, я рядом.
— Мойра?.. — пролепетала Элоди, поворачивая голову, и в затылке забилась больная кровь.
Девушка выглядела заспанной, накинула на ночную рубашку дырявую шаль, коса перекинута через плечо… Но улыбалась тепло, как делают люди.
— Это просто кошмар вам приснился… — Мойра с Нижнего Пастбища сняла с ее лба сухой горячий компресс, прополоскала в тазу, положила обратно. И стало чуточку лучше.
— Фейри снятся кошмары? — фыркнул Оуэн с соседней кровати.
— И вы проснулись⁈ — всплеснула Мойра руками, отпуская было ее руку. Но Элоди ухватилась за пальцы, как за собственное спасение. Свечи слишком мало, темноты слишком много. Темноты, в которой… он…
Она всхлипнула, дрожа. Мойрин осталась рядом, опустила на их руки и вторую свою ладонь. Погладила.
— Все хорошо, Луди. А на вашу тушу, Оуэн, надо брать двойную дозу сонных капель, — проворчала она сварливо в сторону тори. — Или даже тройную. А и умри вы, печалиться не стану. Куда вы к протезу рветесь? А ну лежать! Доктор что сказал? Рано!
— Доктор… — пробормотала Элоди и попыталась встать. — Он не вернулся еще⁈.
Мойрин, вздыхая,
