колени под шкурой. Ее колотило. На швах натянулась кожа и было больно. Пусть будет больно! Так лучше, чем… чем это. Она стащила с головы повязку и швырнула прочь, нащупала бритую кожу на затылке и вспухшие бугорки зашитой раны. Больно. Пусть будет больно.
Она захотела стать живой, и все пошло наперекосяк. Прав был Лиам — мудрая Луди захотела думать о себе, а не о долге, и это привело к беде для всей деревни. Нападение капитана, и башня, и солдаты, и Мойра, и буррен. И теперь…
И что теперь⁈. Со сломанным позвоночником не живут.
Будь ее воля — она бы сбежала сейчас, только… только не осталось мест, куда бежать.
Доктор ее полюбил, деревня отказалась, дольмен… а дольмен?.. Отпустил? Наказал? Вернул себе свое?.. Исполнил брошенные в пылу ярости слова. Так что она… все равно ведьма. Сколько ее ни выкупай на волю, человеком Элоди Моро не стать.
Тем более — Элоди Хейл.
Она малодушно захотела любви, и теперь за нее расплачиваются все, один за другим… Забыла, что ведьме чувствовать нельзя!
И что ведьма — это теперь навсегда. Буррен не торгуется. Она ведь знала об этом. И дерзнула пойти против.
Даже Бастьен от нее отвернулся. Компас отказался отзываться в тот самый миг, когда стало известно, что Грейвз лежит в буррене и умирает.
Эдмунд хочет его спасти. А она… она в сердцах пожелала капитану смерти. И сейчас боится, что Эдмунд сможет его вылечить. И еще больше — что нет, и на ее руках останется кровь…
Дольмен ведь любит кровь. Так говорят легенды. Она никогда не…
— … пропала⁈. — прогремел голос на пороге хлева, и Элоди испуганно сбилась в безгласную кучку, отчаянно сдерживая рвущиеся наружу всхлипы. Хлев озарил отблесками факел. — Смотри, Падди, разве это не Дейзи?..
Ромашка повернула голову.
— Му.
— Ромашка⁈.
Эдмунд, он такой взволнованный… Что ему сказать… Лучше бы он ее не видел. И не встречал никогда.
Сапоги прошелестели по соломе, остановились рядом, оставляя длинные тени.
— Где же Эль, Ромашка?..
И, когда его ладонь опустилась на холку коровы — потрепать, как она учила — их взгляды пересеклись.
— Эль?..
* * *
Ведьма сидела в соломе растрепанная и зареванная, с сорванными повязками… и пялилась на него круглыми глазами-плошками с таким ужасом, что Эдмунд рявкнул мужчинам, не оборачиваясь:
— Выйдите все!
Отстранил Ромашку и выгреб ее из угла. Она не сопротивлялась, сделалась вдруг безвольной куклой.
— Свет мой… что случилось?
Эль грустно коснулась рукой светящегося компаса на его груди, тот вспыхнул и резко погас. Стало почти темно, если бы не факел, что Падди оставил у входа.
Он перепугался, когда Эль вдруг исчезла, поднял всех на поиски. А она… здесь?..
— Он больше не хочет знать меня…
Эдмунд уткнулся подбородком в собственную грудь, чтоб рассмотреть, о чем она говорит.
— Компас?..
— Мой доктор Хейл… Я пожелала человеку зла, и мое проклятие исполнилось. Я не добрая богиня, а злая. Я все еще ведьма, как бы ты ни старался. Ничего не получится. Оставь… меня. Что, если я однажды разозлюсь и на тебя?.. И ты тоже умрешь?
Он почти ничего не понял. Но обнял ее крепче, уселся прямо в солому на холодный пол, устроил у себя на коленях, поправил волосы.
— О чем ты, милая Эль?..
Она прикусила нижнюю губу, чтобы челюсть не дрожала, только ничего не вышло. Ударила кулачком в грудь.
— Я… когда капитан попытался взять меня силой… я сказала «камни с вас спросят». И они… спросили. Сказала, что он не сможет больше портить женщин, и он… не сможет! Я его прокляла!..
Уткнувшись ему в плечо, ведьма разрыдалась, как маленькая девочка.
— Эль, — он даже засмеялся, гладя ее по здоровой части головы, — это не ты, это судьба. Он сам полез в буррен с ненавистью. К тому же, он ведь еще не умер… Ты хочешь, чтобы я его спас?.. Ну, милая?.. Я постараюсь…
— Не хочу-у! — ревела она в рубашку под шкурой.
Хотя он все равно будет стараться. Только, если Блэк не ошибся с диагнозом, надежды на то мало. Кто ж думал, что Элоди так расстроится из-за этого.
— Ну, не надо, моя хорошая, не надо так убиваться. Ты не виновата. Ты не прокляла, ты просто боялась и крикнула, что пришло в голову. И капитан получил по заслугам.
— Но я хотела, чтобы с ним случилось плохое! — отстранилась она, вытирая запястьем сопли.
Эдмунд привычным способом натянул манжету на кулак и помог ей в этом. Один вытереть, второй — высморкаться.
Ромашка лениво помахивала хвостом.
— Ты же человек, милая. Люди иногда желают другим зла. Когда сердятся. Это нормально. Пока не делают его сами. А ты ведь не сделала. Ты помчалась в буррен на первый крик о помощи. Сломя голову, наплевав на опасность!
Рукава были совершенно испорчены, зато ведьма немного успокоилась. Всхлипнула, вытерла пальцем под носом.
— А если я не человек?..
Он снова засмеялся, невесомо поцеловал ее в лоб.
— Я же твой муж, Эль. Поверь, уж я-то точно знаю, что ты человек, более того — самый лучший мой человек. Кто мне говорил, что сомневаться в этом — все равно что бросить?
Она даже засмеялась, когда он легонько щелкнул ее по носу. Как маленькая. И сказала тихо:
— Просто… пока я была ведьмой, было проще… А человек… он боится всего. Мне было так страшно в ту ночь!
Она снова зарыдала.
Он гладил ее по спине долго, шептал ласковые слова, качал, как ребенка. Потому что что можно сделать против страха, кроме как оставаться рядом?.. Как бы ни хотелось забрать этот страх себе, это невозможно.
— Я буду рядом…
— Ты такой хороший… Вот почему ты можешь сдержать свой гнев и идешь его спасать, а я — нет?
— Эль. Ты хочешь честно?
— Да.
— Встреться он нам, когда я вырвал тебя из башни — я мог бы убить. Не проклятием, а руками. Наверняка. И я тоже боялся, что это сделаю. И что не сделаю — тоже.
Она даже отстранилась, не веря.
— Правда⁈.
— Правда… — он посмеялся ее удивлению. — И не пусти меня священник наверх — тоже мог бы вышибить из него дух тем протезом. Но я несказанно рад, что ничего этого не случилось. Мы только люди, Эль. Мы боимся
