крикнул я французам, — в укрытие!
Они скрылись в пещере. Глубокий вдох не успокоил бешено колотящееся сердце. Пора.
Я поднял зеркало.
Три быстрых, коротких вспышки.
Сигнал.
«Огонь».
Тишину разорвало шипение — словно из-под земли вырвался гигантский змей. Этот змеиный вздох мгновенно перерос в нарастающий, раздирающий уши вой, когда с пяти разных точек на склонах, из мест, где, казалось, были лишь камни и снег, вырвались огненные хвосты. Десять «Громовых стрел», оставляя за собой инверсионные следы в холодном утреннем воздухе, устремились вверх.
Я стоял рядом с Петром. С ревом, который был громче самого выстрела, он нажал на рычаг спуска. Рядом Дюпре запустил еще одну стрелу. Пламя ударило из сопла с такой силой, что нас обоих качнуло назад, а мелкие камни под ногами разлетелись в стороны. Пётр сам стал частью этого слаженного механизма, частью инженерного чуда, которое сам же и благословил.
Снаряды шли к целям. Я следил за полетом того, что выпустил Пётр, — он шел ровно, чуть вращаясь вокруг своей оси, как и было задумано. Я видел, как он врезается в скалу, и на мгновение там, на вершине, вспыхнула неестественно-яркая звезда, затмившая утреннее солнце.
Следом пришла вибрация — мелкая, нервная дрожь прошла через подошвы сапог, через камень, на котором мы стояли. Земля под ногами зашевелилась. И только потом, один за другим, с секундным опозданием, докатились звуки взрывов. Послышались тяжелые, басовитые удары, от которых заложило уши.
На вершинах, в местах попадания, взметнулись черные облака дыма и каменной крошки. На ослепительно белом, нетронутом снегу расцвели уродливые черные цветы, выпуская в чистое небо ядовитую пыльцу.
На мгновение все затихло. Наведя трубу на австрийский лагерь, я увидел картину. Привлеченные грохотом солдаты высыпали из палаток, бросая котелки с утренней кашей. Они показывали пальцами наверх, что-то кричали, а их офицеры тщетно пытались навести порядок. С задранными головами они с любопытством разглядывали дымные следы в небе.
Я тоже смотрел. И видел, как на главном склоне, прямо под тем карнизом, куда целился Пётр, появилась тонкая, как волос, темная трещина. Она побежала по снежному насту, разрастаясь, ветвясь, как черная молния, выпущенная из недр горы.
А потом гора вздохнула.
Движение началось без грохота. Тонкая черная трещина змеей ползла по белоснежному склону. Не отрываясь от подзорной трубы, я наблюдал за ней. Словно на моих глазах лопалась скорлупа гигантского яйца, готового выпустить на свет нечто страшное. Внизу, в австрийском лагере, суета понемногу улеглась. Солдаты, так и не понимая, что произошло, возвращались к своим кострам, посмеиваясь над странным горным эхом.
— Что… что происходит? — прошептал герцог, выглядывая из-за моего плеча. — Почему ничего?..
Он не договорил.
Все началось с мелких камней. Сначала несколько, потом ручеек, который, набирая скорость, загрохотал по скальному кулуару. Затем, будто нехотя, от основного массива отделился небольшой снежный «язык» и лениво пополз вниз. Обычный для этих мест весенний обвал. Рядом разочарованно выдохнул генерал де Брольи. На его лице проступило легкое презрение — дескать, гора родила мышь.
А потом гора проснулась.
Карниз, в который мы целились, дрогнул. Огромный, нависавший над ущельем пласт смерзшегося за зиму снега и льда, весом в миллионы пудов, с протяжным, стонущим скрежетом, который я почувствовал скорее ногами, чем ушами, оторвался от скального основания. На мгновение он завис в воздухе, заслонив собой утреннее солнце, а затем с оглушительным, сокрушающим все грохотом ухнул вниз.
Этот удар стал спусковым крючком. Снежные поля пришли в движение. Сначала медленно, неохотно, потом все быстрее, и вот уже с соседних склонов, потревоженных нашими взрывами, хлынули новые лавины. Они сливались, пожирая друг друга, в один ревущий поток белого хаоса, который, набирая чудовищную скорость, устремился в долину.
Грохот перестал быть звуком: он давил на барабанные перепонки, вибрировал во внутренностях, выбивал воздух из легких. Это был рёв рождающегося или умирающего мира. Рёв первозданной, слепой и неумолимой силы, которую мы, самонадеянные муравьи, осмелились разбудить.
Я не отрывался от оптики. Мозг, отключив все эмоции, превратился в бесстрастный регистрирующий прибор, фиксирующий картинку. Белая стена высотой с трехэтажный дом, увенчанная клубящимся облаком снежной пыли, врывалась в австрийский лагерь. Аккуратные ряды палаток складывались, как карточные домики, и тут же исчезали в кипящей массе. Темные точки — люди, лошади — метались, пытаясь бежать, но неумолимая белая волна слизывала их, поглощала, утаскивала за собой. Пушки, повозки, штабные фургоны подбрасывало, крутило и ломало, как щепки в водовороте. Целый кавалерийский эскадрон, уже вскочивший в седла, пытался ускакать от несущейся на них смерти, однако она была быстрее. Волна накрыла их, и над белой пеленой еще виднелись головы лошадей и вскинутые руки всадников, а потом исчезло и это.
Рядом кто-то сдавленно охнул. Оторвав взгляд от трубы, я увидел герцога Орлеанского. Он вцепился побелевшими пальцами в каменный выступ и беззвучно открывал и закрывал рот, а его лицо превратилось в маску ужаса. Генерал де Брольи, видевший, наверное, все, неуклюже крестился, глядя на это стихийное побоище, его губы шептали забытые молитвы.
Пётр стоял неподвижно, широко расставив ноги, не отрывая взгляда от долины. На его лице виднелся животный восторг перед мощью стихии. Он созерцал триумф своей воли, заставившей горы плясать под его дудку.
Все закончилось так же внезапно, как и началось. Грохот стих, сменившись зловещей, давящей на уши тишиной. Последние отголоски эха замерли в скалах, и стало слышно, как тяжело и хрипло дышит рядом Пётр. Я снова поднес трубу к глазам.
Ущелье, где час назад стоял двадцатитысячная армия авангард Савойского, превратилось в белую, безмолвную могилу. Ровное, ослепительно белое поле, из которого кое-где, как обломанные зубы, торчали верхушки самых высоких сосен да обломки какого-то фургона.
Ни движения. Ни криков.
Только тишина и медленно оседающая в неподвижном воздухе снежная пыль, сверкающая в лучах солнца, как алмазная крошка.
Глава 23
Тяжелое молчание окутало нас на обратном пути в Женеву. В ушах до сих пор гудел фантомный грохот лавины, заглушая все прочие звуки: и скрип седел, и фырканье измученных лошадей, и глухой стук подков о камни. На фоне этого безмолвия даже обыденные шумы казались оглушительными. Прежде шумевшие и травившие байки солдаты ехали, потупившись, изредка бросая косые взгляды на горы. Величественный пейзаж на их глазах превратился в смертоносного зверя. Мы возвращались победителями, но осадок какой-то был. Вечерние костры не оглашались смехом.
Пётр замкнулся. Всю дорогу он держался впереди на своем огромном вороном жеребце, ни с кем не перемолвившись и словом.
