Его исполинская фигура окаменела; взгляд устремился в пустоту, поверх голов, поверх горных вершин. Это состояние было мне знакомо — таким он становился после бойни под Витебском, после подавления заговора в Петербурге. В нем была оглушающая тишина вулкана после извержения. Внутри него шла титаническая работа: он переваривал, осознавал масштаб содеянного. В очередной раз перекроив мир под себя, он теперь привыкал к его новой географии. Меня он не избегал, однако сказать ему, очевидно, было нечего. Человек действия, он столкнулся с чем-то запредельным и теперь пытался втиснуть это в свою картину мира.
Я тоже молчал, раскладывая по полочкам итоги операции. Технически все прошло почти идеально: авангард Савойского уничтожен; перевал закупорен; время выиграно.
Я понимал, но не принимал реакцию моих спутников. Какой толк в доблести и муштре, если безликая гора хоронит тебя по приказу инженера, стоящего за три версты от поля боя? На их глазах рухнула вера в то, что война — понятное, предсказуемое дело, где все решают выучка и число штыков. Им явилась сила, против которой их опыт был бессилен. Этот психологический удар оказался страшнее потерь. Принц Савойский соберет новую армию, однако уже не вернет своим солдатам уверенность, что горы завтра не обрушатся им на головы.
Самым ярким барометром нашего нового статуса стал герцог Орлеанский. Всю дорогу он трясся в своей карете рядом со мной, и хотя не произнес ни слова, я физически ощущал его взгляд, почти животный страх.
Вечером, едва мы вернулись в Женеву, он сам явился ко мне под предлогом обсуждения дальнейших планов. Долго стоял у карты, водя пальцем по линии перевалов и делая вид, что изучает диспозицию.
— Я думал, вы инженер, генерал, — произнес он, не поворачиваясь. — Умный, опасный, но… все же инженер. Человек, который строит машины.
Он обернулся.
— Я всегда считал войну поединком воли, — продолжил он. — Поединок подразумевает честь. Ваша же война… это ремесло мясника.
Герцог замолчал, подбирая слова.
— Вместо того чтобы строить, вы разрушаете. Ломаете сами основы мира. Боюсь спросить, генерал, какие еще чертежи хранятся в вашей голове? Чем еще вы собираетесь нас удивить? Огненным дождем? Землетрясением?
Ответа он не ждал. Это была констатация факта. В его глазах я перестал быть союзником или партнером по рискованной игре, превратившись в непредсказуемую стихию, которую он сам же и боялся.
— Я рад, что мы на одной стороне, генерал, — тихо произнес он. — И, Богом клянусь, я сделаю все, чтобы так и оставалось.
Он ушел, оставив меня. Наш союз только что скрепился самым прочным из цементов — страхом. Теперь верность герцога обеспечивалась первобытным ужасом. Эффективно. И до тошноты мерзко. Победы я не ощущал. Скорее, чувствовал себя дрессировщиком, только что продемонстрировавшим своему партнеру, что мой тигр, в случае чего, сожрет и его.
Оставшись один, я подошел к окну. Внизу жила своей жизнью Женева, еще не знающая о том, что случилось сегодня в горах. Горели огни, откуда-то доносилась музыка, раздавался смех. А над всем этим стоял я, принеся в этот мир нечто новое.
Я снова открыл ящик Пандоры. Опять. А сколько их уже было? «Дыхание», «Благовоние», «Катрины», «Бурлаки»…
Недолговечную тишину уже на следующий день разорвали слухи. Просачиваясь в Женеву, они быстро обрастали самыми невероятными подробностями. В одной из портовых таверн, куда я зашел инкогнито, подвыпивший торговец с выпученными глазами уже вещал на всю округу:
— … и тогда русский барон ударил в землю своим черным посохом, и гора раскололась!
Усмехнувшись в кружку с элем, я отметил про себя, что мой ореол «чернокнижника» работает эффективнее самой армии.
Крестовый поход захлебнулся. Деморализованная армия Савойского перестала существовать как единая сила. Новость о нашей победе, подобно взрыву, разметала лояльность южных провинций Франции — они открыто перешли на сторону герцога. Следом в город хлынули деньги. Заказами на нашу оптику нас засыпала вся Европа, и казна теперь вновь ломилась от золота.
Однако главным трофеем стали люди. В Женеву потянулись вереницы наемников со всего континента, превратив горные тропы в дороги паломничества. И вот однажды, стоя на городской стене, я дождался. Впереди, на крепких горных лошадях, показались трое: Нартов, Монтескьё и Остерман. Грязные, обветренные, зато с победными улыбками. А за ними, растянувшись на добрую версту, шли горцы. Семь тысяч закаленных в стычках бойцов.
Все шло по плану. Слишком хорошо. Эта мысль напрягала. Поздно вечером я отправился к Анне — нужно было срочно утвердить смету на закупку пороха для новых полков. Свет лампы выхватывал из полумрака ее склоненную над горой бумаг фигуру, когда я вошел.
— Анна Борисовна, нам нужно…
Я осекся. Она подняла на меня глаза. Вид у нее был такой, будто она не спала неделю.
— Да, Петр Алексеевич, — она попыталась выдавить улыбку. — Порох. Я помню. Вот только… — она растерянно ткнула пальцем в свои же расчеты, — я, кажется, ошиблась. На целый ноль.
Ее признание — гения финансов! — в простейшей арифметической ошибке встряхнуло меня.
— Оставьте, — сказал я, мягко забирая у нее бумаги. — Утро вечера мудренее.
— Я не могу, — она покачала головой. — Если я остановлюсь, все это… — Она вдруг замолчала и, глядя в темное окно, тихо добавила: — Я купеческая дочь, Петр Алексеевич. Привыкла к честному торгу: товар — деньги. А здесь мы торгуем страхом, слухами, чужими жизнями. От этого на душе грязно.
— Пойдемте, — произнес я, не допуская возражений. — Вам нужно проветриться. Это приказ.
Мы вышли на набережную. Ночная Женева была прекрасна. Лунная дорожка дрожала на темной воде озера, вдали мерцали огни рыбацких лодок. Какое-то время мы шли молча. Мимо нас, смеясь и щебеча по-французски, проплыла компания: пара молодых офицеров и местные девушки. Яркие, красивые, беззаботные. Я невольно проводил их взглядом.
— Я вижу, как вы на них смотрите, — с грустной иронией произнесла Анна. — Они — здешние, фарфоровые статуэтки. А я… простая московская купчиха. От меня пахнет не фиалками, а чернилами и сургучом.
Я хотел было возразить, сказать что-то дежурно-ободряющее, но она вдруг остановилась, повернулась ко мне и посмотрела в глаза. Не успел я что-то сказать, как она шагнула вперед и поцеловала меня. Быстро, в губы. И тут же отстранилась, ее щеки вспыхнули румянцем.
Я замер. Мой мозг завис, столкнувшись с абсолютно иррациональным поступком. Глядя на ее смущенное и одновременно вызывающее лицо, я не находил нужного алгоритма, не знал, что сказать.
А потом я рассмеялся.
Не усмехнулся, не хмыкнул. А рассмеялся. Громко и от души.
Улыбка сползла с ее лица, в глазах мелькнула обида. Она нахмурилась и отвернулась.
— Простите,
