без сомнения, поступил бы именно так.
Но другая часть, отцовская кровь, жаждала иного. При мысли о Мазепе во рту появлялся привкус желчи. Месть требовала требовала забвения, выскоблить из истории саму память об этом человеке. Поймать Мазепу значило поймать Иуду. А Иуду не меняют. Иуду казнят. «Повесить собаку!» — ревела в нем ярость отца.
Он молчал. И советники, не понимая этой бури, принимали его молчание за нерешительность.
— Ваше Высочество, Яков Вилимович дело говорит, — подал голос Морозов. — Государь — бесценен. А этот… — он брезгливо махнул рукой, — товар. И сейчас этот товар в цене. Нужно продавать.
— Обменять! — поддержал его Голицын. — Любой ценой!
Они все были правы. Логика, здравый смысл, долг — все на их стороне. Алексей подошел к окну. Взгляд его скользнул по строящемуся Петербургу, по лесам верфей, по дымкам далеких мануфактур.
Торг — признание слабости. Месть — упущение возможности. Истинная болезнь — их уверенность в нашей беззащитности. А такую болезнь не лечат. Ее вышибают кувалдой.
Он подошел к карте.
— Господин Поликарпов, — обратился он к ученику Магницкого. — Сколько «Бурлаков» сейчас готово в Игнатовском?
— Двадцать восемь машин прошли обкатку, Ваше Высочество.
— Сколько «Катрин»?
— Три аппарата в летной готовности.
— «Шквалы»?
— Два полка полностью перевооружены.
Алексей кивнул.
— Вот наш ответ, господа, — он обвел взглядом ошеломленных генералов. — Никакого распыления сил. Мы соберем все, что у нас есть, в один стальной кулак. В экспедиционный корпус.
Его карандаш забегал по карте.
— Этот кулак мы сосредоточим здесь, под Смоленском, и нанесем удар. Никаких мелких стычек. Мы пойдем напролом. «Бурлаки» сметут их заслоны, «Катрины» укажут нам путь, а пехота со «Шквалами» выжжет все, что посмеет встать у нас на дороге.
— Но это война! — выдохнул Брюс. — Со всей Европой!
— Мы уже воюем с ней, — отрезал Алексей. — Но сейчас нам нужно показать им, что мы можем это сделать. И вот тогда, — он посмотрел прямо на Брюса, — мы начнем переговоры. Но уже на наших условиях. Будем требовать безоговорочной капитуляции их польских союзников и свободного прохода для нашего Государя как победителя.
— А как же их войско крестоносцев? — спросил Голицын.
Пока они соберутся, будет готов еще один кулак. А потом еще один. И еще.
В кабинете воцарилась тишина. Генералы, считавшие его нерешительным мальчишкой, смотрели на него совершенно по другому.
— А Мазепа? — подал голос Ромодановский.
Алексей перевел взгляд в окно. Все смотрели на Наследника. Прагматичный Брюс, ждущий решения политика. Горячные генералы, ждущие приказа полководца.
А не знал что решить. Удовлетворить ярость отца и казнить Иуду? Или сыграть в игру Учителя, пожертвовав фигурой ради победы?
Глава 2
Я опустил письмо. Корявые русские буквы плясали перед глазами: «Одинъ на одинъ». Все взгляды — тяжелый, недоверчивый де Брольи, цепкий, анализирующий герцога, испуганные взгляды остальных — сошлись на мне.
— Ловушка! — первым нарушил молчание герцог Орлеанский. Его голос рассек тишину. — Примитивная ловушка. Он хочет выманить генерала, захватить его и убрать. Савойский понимает, что без вас, многое не получится.
— Согласен, — тут же подхватил генерал де Брольи, и его рука сама собой легла на эфес шпаги. — Посылать генерала нельзя. Это предательство всех законов войны! Парламентера можно принять, однако идти на встречу с врагом, который сам же объявил нас вне закона… Нелепица.
Пока они наперебой сыпали аргументами, я не сводил глаз с Петра. Он молчал. Стоял, скрестив на груди могучие руки, и смотрел. Его взгляд был прикован к молодому австрийскому капитану, фон Райнеру, который все это время стоял с абсолютно непроницаемым лицом, с вежливым безразличием рассматривая узоры на потолке. Пётр изучал его. Долго, тяжело, будто пытался прожечь в нем дыру и увидеть за ним принца Савойского.
Вопреки моим ожиданиям, он не потащил австрийца на допрос. Медленно повернув ко мне голову, Пётр посмотрел в упор. Взгляд его был пуст. Ничего. Пустота. Передо мной было лицо человека, погрузившегося в лабиринты собственных мыслей, и то, что он там нашел, ему явно не нравилось.
— Ответ будет завтра, — произнес он, обращаясь к фон Райнеру, но глядя на меня. — В это же время. Здесь же.
Не дав никому высказаться, не позволив задать ни единого вопроса, он развернулся. Подойдя к столу, по пути смахнул на пол какую-то неважную карту. За небрежностью жеста читалось огромное, сдерживаемое раздражение.
И вышел. Полог шатра за ним захлопнулся, оставив нас в недоумении.
Капитана фон Райнера под усиленной охраной отвели в отдельный шатер. По моему приказу ему принесли вина и ужин — подчеркнуто уважительное обращение. Мы пока играем по их правилам.
Когда штаб опустел, я остался с герцогом наедине. Генералы разошлись по постам, бормоча проклятия. Медленно подойдя к столу, герцог взял письмо Савойского и еще раз пробежал глазами непонятные русские буквы.
— Надеюсь, генерал, — процедил он, не глядя на меня, — этот… разговор не повлияет на наши договоренности.
Я перевел взгляд на герцога.
— Мой кузен в Версале слаб. Его окружают фанатики. Мои сторонники ждут сигнала. Франция ждет.
Бросив письмо на стол, он вышел. Он не обвинял меня напрямую, лишь взвешивал риски. Что, если я действительно пойду на сговор с Савойским? Что, если русский император и его инженер просто используют герцога, чтобы потом заключить сепаратный мир с Австрией? В нем зародилось сомнение.
Я остался один в опустевшем шатре. Хитер, австрийский лис. Он даже не пытается нас обмануть. Просто бросил на стол кость и теперь смотрит, как мы начнем за нее грызться. И ведь начали. Герцог уже косится. Молодец, Евгений. Пять баллов за психологию.
Поведение Петра не поддавалось никакой логике. Почему завтра? Зачем эта пауза? Чтобы дать нам перессориться? Чтобы посмотреть на нашу реакцию? Или чтобы дать мне время подумать, найти контригру. Он не отстранил меня, бросил мне эту проблему, как собаке кость, и ушел, ожидая, что я ее разгрызу. Очередная его чертова проверка на верность и смекалку.
Неужели он действительно поверил, что я могу вести сепаратные переговоры? Мысль казалась абсурдной, дикой после всего, что мы прошли. Хотя в этом мире интриг и предательств, возможно все. Я оказался в изоляции. Враг сидел в своем лагере, однако его ядовитое дыхание ощущалось уже здесь, в штабе.
