не заметил межи, а я теперь плати! И было бы за что — эти луга который год стоят нетронутыми! Если хозяйка сама не радеет о своих землях, разве можно обвинять тех, кто желает, чтобы добро не пропадало даром?
От резкой смены тона взрослых Аленка подпрыгнула и расплакалась. Княгиня, извинившись, вышла с ней из комнаты, напоследок неодобрительно глянув на золовку. Удивительно, но та вроде бы смутилась под взглядом младшей родственницы.
Пора и мне вмешаться.
— Понимаю вас, Софья Александровна, — мягко произнесла я. — О вас отзываются как о рачительной хозяйке. Конечно, больно смотреть, как земля стоит без дела.
Стрельцов подобрался, в глазах князя снова появился едва сдерживаемый смех.
— А пастух и вовсе не обязан радеть о благе чужой барыни, — продолжала я. — Признаюсь, у меня пока нет возможности обиходить все свои земли так, как они заслуживают. Поэтому вы можете пользоваться моими пастбищами до конца лета.
В глазах Софьи промелькнуло удивление, смешанное с презрением. Не дав ей заговорить, я добавила:
— Скажем, десять десятин по три отруба за каждую до конца сезона.
Софья открыла рот. Закрыла. Но все же сдаваться не собиралась.
— Воля ваша, Глафира Андреевна, но это же сущее разорение выйдет! Десять десятин до конца сезона мне не хватит, если еще и сена запасти, а двадцать за три отруба каждая — так это все мои сыры только на оплату пастбища пойдут.
Стрельцов тонко улыбнулся.
— Должен заметить, Софья Александровна, что теперь, когда межи официально восстановлены и зафиксированы землемером, мне придется регулярно проверять их соблюдение. Служебный долг обязывает. — Он едва заметно пожал плечами. — Боюсь, каждое нарушение границ будет влечь за собой применение закона о бесхозном скоте.
Софья хватанула ртом воздух. Я мягко улыбнулась.
— Я готова уступить вам до осени и двадцать десятин. И даже немного снизить стоимость аренды.
Так все равно будет проще, чем годами судиться, выбивая положенную мне по закону компенсацию. И то, что ее стадо у меня «в заложниках», облегчает дело не намного. В усадьбе нет рук обиходить столько скота и некуда девать такую прорву молока. У меня-то, в отличие от Софьи, производство сыров не налажено.
— А что касается компенсации, требуемой законом… Если ваши люди заберут коров сегодня до конца дня, мне не придется тратиться на их содержание, а вам, соответственно, компенсировать эти траты. И в знак того, что две рачительные хозяйки всегда могут договориться, я готова взять в качестве компенсации трех коров, а не стоимость четырех. Впрочем, насчет последнего, если вам удобнее рассчитаться деньгами, а не скотом…
— Нет-нет, скотом мне удобнее, — торопливо сказала она.
Значит, я правильно предположила: до осени, когда наконец можно будет продать урожай, у всех помещиков не так много свободных денег.
— По два отруба за десятину. И две коровы.
— Три коровы, — все так же мягко возразила я. — А насчет аренды — согласна на два с полтиной при условии выплаты половины суммы сейчас, половины по осени.
— Я бы на твоем месте согласился, Софья, — сказал Северский. Улыбнулся мне. — Как жаль, что из-за болезни вы только сейчас смогли вернуть хозяйство в свои руки. Думаю, подобных недоразумений было бы куда меньше, если бы все соседи видели: земля обихожена как подобает.
— Мне тоже жаль, — кивнула я. — И спасибо за комплимент.
— Это не комплимент, это факт. — Он глянул на сестру, снова на меня. — Примете ли вы мою помощь как поручителя? Я готов поручиться своими деньгами — ровно половиной суммы — за то, что остаток моя сестра выплатит вам в срок.
— Конечно, ваше сиятельство. Если Софья Александровна не возражает.
— Я согласна, — сказала Софья.
— Тогда… Кирилл Аркадьевич, вы лучше нас всех разбираетесь в словесных кружевах. Не соизволите ли зафиксировать все договоренности письменно, а заодно и заверить их как должностное лицо?
— С удовольствием, — согласился Стрельцов.
Я тоже попросила перо и бумагу — набросать записку Марье Алексеевне.
Пока исправник писал и переписывал договор, вернулась княгиня — уже одна.
— Спит, — улыбнулась она. — Нянька за ней присмотрит. Еще раз спасибо вам за подарок.
Стрельцов на миг оторвался от бумаг.
— Когда малышке надоест новая игрушка, просто зашейте ее в куклу. Или что-то подобное.
Княгиня с улыбкой кивнула.
Наконец с письменными формальностями было покончено. Софья встала.
— С вашего позволения, господа. Пойду заберу свое имущество, пока штраф не стал совсем неподъемным. — Она повернулась ко мне. — Вы поедете отобрать штрафных коров или доверите это мне?
— Я доверю это Марье Алексеевне. Она сейчас гостит у меня и, думаю, с радостью согласится уладить дело ко всеобщей пользе.
— Буду рада с ней поболтать. Мы давно не виделись. — Впрочем, по лицу Софьи трудно было сказать, что она действительно рада.
Ничего. Я верила в способность генеральши устроить все так, чтобы никого не обидеть.
Но, кажется, мне теперь понадобится скотница. И пресс: после сегодняшнего дня просить одолжения у Софьи Александровны не стоило. Однако подумать об этом мне придется позже, потому что Стрельцов уже стал вопросительно на меня поглядывать, явно не понимая, чего мы задерживаемся. Я же колебалась, не зная, с чего начать.
— Ваше сиятельство, — решилась я наконец. — Вы очень помогли мне и когда подтвердили, что я способна за себя отвечать, и сейчас.
— Вы можете называть меня по имени-отчеству, Глафира Андреевна. Я лишь исполняю свой долг.
— Спасибо, Виктор Александрович. Все же вы мне очень помогли, и я хотела бы предложить свою помощь в ответ.
Князь выразительно приподнял бровь. Я заставила себя разжать пальцы, вцепившиеся в складки юбки.
— Я слышала, будто вы первым в Рутении начали производство сахара из свеклы.
— Да, этот проект — моя гордость.
— И, конечно же, вы не доверите никому выращивать для вас семена.
— Куда вы клоните, Глафира Андреевна?
— Мне кажется, мои пчелы могли бы послужить вам. Говорят ведь, там, где они усердно трудятся, завязей больше и семена полнее. Свекла зацветет через пару недель, и, если поставить ульи из расчета два на десятину, вы получите гораздо больше семян и они будут качественнее, чем обычно. А моим пчелам будет чем заняться до того, как зацветет кипрей и липа.
К моему удивлению, Северский посмотрел на жену.
— Что скажешь, душа
