Грановского стреляла им вслед.
Остались другие. Не все рыцари подчинились приказу об отходе. Несколько сотен всадников, прижатых к земле на полпути между монастырём и нашими окопами, не двинулись вслед за отступающими. Один из комтуров в приметных доспехах с позолоченными наплечниками, оставшийся в живых после снайперского огня Брагиной, вскинул меч и выкрикнул что-то, и рыцари вокруг него сомкнули строй. Их было от двух до трёх сотен: потрёпанных, многих лишённых магии аркалиевой пылью, раненых, перемазанных кровью и грязью. Они не собирались ни отступать, ни сдаваться. Те же люди, что дрались до последнего в Смолевичской крепости. Та же порода. Конрад мёртв, а его убеждения живы в каждом из них.
Резерва оставалось немного, меньше пятой части от того, с чем я начинал поединок, и восстановить его было неоткуда. Кристаллы остались в штабе. Левая рука плохо слушалась, рана на бедре ныла тупой размеренной болью, титановая броня местами потрескалась и обнажала кожу под ней.
Хватит на одно заклинание, если не размениваться. А размениваться я не привык…
Я поднял руку к небу, продолжая висеть над полем боя. Отсюда, с высоты, оно лежало подо мной как на ладони, и я прекрасно видел, где именно сбились в плотный строй оставшиеся фанатики. Обсидиановый дождь требовал нескольких секунд на подготовку, и я использовал их, чтобы нащупать облака. Грозовых туч Конрада больше не было, вместо них плыли обычные кучевые облака, подсвеченные утренним солнцем. Моя воля вошла в них и начала трансформацию. Влага, капли, кристаллы льда — всё перестраивалось, уплотняясь и твердея, меняя структуру на молекулярном уровне. Вода превращалась в вулканическое стекло. Обсидиан.
Я сосредоточил заклинание на участке, где фанатики сгрудились вокруг комтура с позолоченными наплечниками, готовясь к последнему бою. Энергии не хватало на то, чтобы накрыть их всех. Выживших придётся добивать армии.
Облака над участком потемнели, приобретая маслянисто-чёрный оттенок, тяжёлый и блестящий. Солнце, едва показавшееся из-за разошедшихся грозовых туч, снова исчезло. Рыцари подняли головы.
Обсидиановый дождь обрушился на них. Тысячи осколков вулканического стекла, каждый размером с ладонь, острых как бритва, раскалённых от трансформации, падали с неба сплошной стеной. Они пронзали доспехи, пробивали истощённые магические щиты, впивались в тела и в размокшую от крови землю. Открытое поле, на котором рыцари сбились в последний строй, превратилось в убийственную зону, из которой некуда было бежать. Ни стен, ни подвалов, ни каменных сводов — только плоская равнина, усеянная трупами лошадей, и чёрное стекло, падающее с небес. Воздух наполнился мерзким стеклянным шелестом. Осколки, раскалённые до багрового свечения по краям, накрывали солидный кусок поля брани, и от них не существовало укрытия.
Малая часть рыцарей, сохранивших доступ к магии, подняла барьеры, коллективные и индивидуальные, и чёрное стекло застучало по мерцающим полусферам. Они просели через секунды, дрогнули и рухнули под непрерывным потоком, и обсидиан добрался до людей. Те, кого аркалиевая пыль лишила магии, прикрывались тем, что находили: металлическими щитами павших, трупами лошадей, собственными плащами. Обсидиан резал всё это, точно рисовую бумагу.
Комтур с позолоченными наплечниками стоял посреди своего гибнущего отряда, подняв меч над головой. Его личный барьер ещё держался, и осколки обсидиана разбивались о мерцающую полусферу, осыпаясь чёрной крошкой к его ногам. Он что-то кричал, обращаясь к рыцарям вокруг, и в его крике я не слышал слов, различая лишь ту же несгибаемую убеждённость, которую видел в глазах Конрада.
Моё заклинание развеялось через минуту. Я опустил руку. Резерв упал до дна, и в каналах тлела тупая, ноющая пустота. Поле блестело чёрным стеклом, вбитым в грязь и тела. В зоне поражения рыцарей осталось не больше сотни, и они тут же формировали подобие строя, вставая плечом к плечу. Раненые поднимались в ряд со здоровыми. Комтур с позолоченными наплечниками был жив — его барьер выдержал, и вокруг него сгрудились те, кто уцелел.
За пределами зоны поражения, левее и ближе к нашим окопам, ещё несколько десятков рыцарей вели бой. Их дождь не затронул. Этих предстояло добивать пехоте.
Я опустился на землю. Магнитная тяга отпустила меня мягко, как отпускает вода ныряльщика, и ноги подломились при касании. Раненое бедро отказало, и я тяжело сел в грязь, пропитанную кровью и обсидиановой крошкой. Секунду сидел так, переводя дыхание, затем упёрся Фимбулвинтером в землю и поднялся.
Ленский двинул пехоту. Гвардейцы Федота пошли первыми, за ними стрелки, за стрелками дружинники Данилы. Бой перешёл в фазу зачистки, и фанатики дрались до последнего, как их братья в Смолевичской крепости. Ни один не попросил пощады, ни один не бросил оружия. Комтур погиб в рукопашной, серьёзно ранив двух гвардейцев, прежде чем Ермаков достал его ударом тесака.
Через полчаса всё закончилось. Потери оказались значительными, особенно среди белорусских ополченцев, попавших в ближний бой с воинами, которые тренировались всю жизнь. Я стоял у пролома в монастырской стене, привалившись плечом к выщербленной кладке. Левая рука висела плетью, рана на бедре ныла тупой размеренной болью, кровь пропитала штанину до колена. Живой брони на мне уже давно не было — осыпалась по дороге, и я не стал восстанавливать.
Рогволодов хлопнул меня по плечу и прошёл к колокольне. Изменив тело, он полез наверх по полуразрушенной лестнице. Ступени трещали и крошились под его весом, но Данила поднимался упрямо, не останавливаясь, перепрыгивая провалы. Уже через минуту князь сорвал орденское знамя с серебряным крестом, изодранное осколками и пропахшее гарью, скомкал его в кулаке и бросил на землю, а белорусский стяг развернулся на ветру над монастырской колокольней.
Данила стоял наверху, держась за обломок перил, и смотрел на поле, усеянное телами. Двадцать лет партизанской войны, десятки рейдов, сотни потерянных людей — всё привело его сюда, на эту колокольню, над этим монастырём, который его отец считал вечным.
Я не стал подниматься к нему. У князя был свой момент, и чужое присутствие его бы испортило. Вместо этого я опустился на обломок стены, вытянул раненую ногу и закрыл глаза. Ленский сам разберётся с подсчётом потерь, эвакуацией раненых и организацией периметра. Полковник для этого и нужен.
Кончики пальцев закололо. Я открыл глаза и посмотрел на свою ладонь, лежавшую на обломке монастырской кладки. Покалывание шло не от камня. Оно шло снизу, из-под камня, из-под фундамента, из-под всего монастыря. Знакомое ощущение, которое я не спутал бы ни с чем. Древний холод, поднимающийся из глубин земли, как дыхание чего-то огромного и спящего.
Я прижал ладонь к земле и послал вниз геомантический импульс. Он вернулся через секунду, принеся с собой картину, от которой слетела усталость.
