свингующих шестидесятых самому непокорному из
Beatles еще могли бы простить, что он бросил жену и маленького сына. Но каким образом человек, к услугам которого были самые обворожительные куколки планеты, мог прельститься коренастой американкой японского происхождения, на семь лет старше его, казалось, совершенно не заботящейся о своей внешности и устраивавшей абсолютно бессмысленные с виду перформансы – укутывала статуи львов на Трафальгарской площади белым полотном или под видом искусства снимала 80-минутный фильм, на протяжении которого на экране крупным планом демонстрировались голые ягодицы человека, идущего по беговой дорожке?
Вторая мировая война закончилась всего двадцать лет назад, и зверства, которые японские солдаты творили над британскими военнопленными, как бы легитимизировали самый грубый расизм в отношении Йоко – со стороны газетчиков, фанатов Beatles и даже родственников Джона, в первую очередь его тети Мими.
Хотя битлы теперь теоретически были боссами собственного лейбла звукозаписи, продукция Apple все равно производилась и распространялась корпорацией EMI. Поэтому в мае 1968 года они снова очутились на потогонном конвейере в студии Abbey Road с Джорджем Мартином и набором из тридцати с лишним песен, по большей части написанных в Индии, которые предстояло превратить в очередной альбом.
В первый же день эксклюзивный мужской клуб, существовавший с 1962 года, прекратил свое существование. Йоко сидела рядом с Джоном, как и он, одетая в белое, на табурете той же высоты. На протяжении всей сессии он сначала интересовался ее мнением, прежде чем посоветоваться с товарищами по группе или с Мартином. “Думаю, Джон рассказал им какую-то слезливую историю типа «она в депрессии» или «ей очень больно», и он, дескать, хочет, чтобы я присутствовала в студии, чтобы подбодрить меня, – вспоминала Йоко. – Так что Джордж подошел ко мне и сказал: «Привет, как дела?»”
“Она нас не очень-то любила, потому что рассматривала Beatles как нечто, стоящее между ней и Джоном, – рассказывал Джордж. – Я ощущал, что от нее исходит такой вайб, будто она – клин, который старается вбить себя глубже и глубже между ним и нами”.
Однако по словам самой Йоко, это Джон настаивал на ее ежедневном присутствии – в основном из-за собственной патологической ревности и неуверенности в себе. “Он боялся выпустить меня из виду хотя бы на секунду, чтобы я тут же не закрутила роман с кем-то другим. Рассказывают легенды, будто я преследовала его даже в туалете – но ведь это он заставлял меня идти туда с ним”.
На самом деле все остальные проявили замечательную терпимость к той, кого считали просто мимолетным увлечением приятеля. “Джордж был очень мил, – вспоминала она, – но иногда очень прямолинеен, и это могло сильно ранить. «Таков уж Джордж», – обычно говорил мне Джон”.
Вопреки своей немодельной внешности, Йоко излучала мощные сексуальные чары (в свои тридцать три года она была уже во втором браке), однако ее настоящая притягательность для Джона заключалась в том, что она пробудила его давно дремавший интеллект. Он вновь ощутил страстное стремление, которое когда-то испытывал рядом со Стю Сатклиффом – быть “серьезным” художником; ему не приходило в голову, что “Norwegian Wood”, “A Day In the Life” или “Lucy In The Sky With Diamonds” уже с лихвой обеспечили ему этот статус.
Абсолютное безразличие Йоко к тому, что публика думает о ее концептуальных арт-эскападах, опьяняло участника Beatles, которому ради сохранения благопристойного семейного имиджа группы вечно приходилось держать язык за зубами по таким поводам, как, например, война во Вьетнаме, а то и малодушно каяться в слишком дерзких словах – как это было после того, как он высказал очевидную истину, что Beatles “популярнее Иисуса”.
В 1968 году Европу и Америку сотрясали молодежные и антивоенные протесты, и Йоко не потребовалось слишком много усилий, чтобы убедить Джона объединить ее художественные шоковые практики с мощью его голоса ради пропаганды чего-то более важного, чем бутики и компании по производству электроники.
Они начали с малого, решив зарыть в землю два желудя – в качестве символов мира – на территории собора в Ковентри, почти полностью разрушенного бомбами в годы Второй мировой войны. Поскольку на дворе стоял июнь, а желуди поспевают осенью, Apple пришлось прочесать всю страну в поисках важных символов, а затем заплатить поставщику несуразно высокую цену.
Когда Джон и Йоко приехали в собор, настоятель не разрешил, чтобы пара, живущая не в законном браке, а во грехе, закапывала желуди в освященной земле, поэтому закапывание пришлось провести на некотором расстоянии от собора. Один желудь был обращен на запад, воплощая Джона, а другой на восток, представляя Йоко – и в течение нескольких часов оба были выкопаны фанатами Beatles в качестве сувениров, так что пришлось закопать еще два и выставить над ними круглосуточную охрану.
В общем, Джордж испытал большое облегчение, когда смог уехать и подольше побыть с Рави Шанкаром – на этот раз не в Индии, а в хиппи-раю в Биг-Суре, штат Калифорния, а также сняться в камео в картине Raga – документальном фильме о Шанкаре, съемки которого все еще продолжались. Эпизод, отснятый в калифорнийской коммуне Esalen Institute – единственные известные кинокадры, на которых он играет на ситаре.
По-видимому, это также был и последний раз. “Я подумал: «Ну, может, мне лучше оставаться поп-певцом-гитаристом-автором песен – кем там я должен быть, – объяснял он, – потому что я видел в Индии тысячу ситаристов, и каждый из них был в два раза лучше, чем я когда-либо буду. И только про одного из них Рави сказал, что тот станет хорошим исполнителем»”.
Шанкар, который всегда высоко оценивал его способности и замечательную преданность делу, мягко намекнул, что его главная музыка должна произрастать из его корней. “И я понял, что это значит: катиться на велике по ливерпульской улице и слышать, как из чьего-то окна доносится «Heartbreak Hotel»”.
Решение отказаться от инструмента, который давал ему определенное преимущество в Beatles, укрепилось во время остановки в Нью-Йорке по пути домой, когда он оказался в одном отеле с Эриком Клэптоном и Джими Хендриксом. Они выпивали вместе всю ночь, и Клэптон решительно заявил, что Джордж слишком хороший лид-гитарист, чтобы позволить себе не заниматься этим полный рабочий день. Джордж всегда чувствовал благодарность за поддержку “от человека, которого я по-настоящему ценил как исполнителя… и который относился ко мне как к человеку”. Подразумевалось, что Beatles этого не делали.
Чтобы дополнительно поощрить Джорджа вернуться от ситара к гитаре, Клэптон позже подарил ему уникальный красный Gibson Les Paul, который раньше принадлежал Джону Себастьяну из Lovin’ Spoonful. Джордж назвал подарок “лучшей гитарой, которая у меня когда-либо была”, и дал инструменту имя “Люси” – в честь Люсиль Болл, огненно-рыжей звезды телесериала 1950-х “Я люблю Люси”.
Хотя
