так положено себя вести? Врываться в чужой дом без приглашения, устраивать беспорядок, пытаться сломать чужие, такие дорогие сердцу, вещи…
В центре зала начала сгущаться тень — она росла, уплотнялась, обретая незнакомые очертания. И вот перед Кейтой, Инсином и Иданом, освещенный лишь слабым светом, который исходил от него самого, стоял Эрлик. Он был уже не в облике светловолосого юноши, в котором его запомнила удаганка, физическая оболочка злого духа была уничтожена. Теперь он явил гостям своей обители истинную, божественную, но внушающую ужас суть. Эрлик все еще был отчасти похож на человека, но был выше, тоньше, словно вытянутой тенью. Его кожа была белой, как полированная кость, а волосы — черными, как сама бездна, на нем были простые одежды, словно сотканные из ночного неба. Но самым страшным были глаза Владыки Тьмы. Они больше не были похожи на два хрустальных камешка, а были абсолютно черными, без белков и зрачков, и в них, как в двух колодцах, ведущих в ничто, отражалась вся скорбь и вся ненависть Нижнего мира. Эрлик не угрожал, не пытался выгнать тех, кто так бесцеремонно ворвался в его мир и устроил настоящий погром. Он просто стоял и смотрел на них, и этот спокойный, но полный холодной ярости взгляд был страшнее любой озвученной угрозы.
— Я немного задержался. Решал кое-какие неотложные дела в вашем мирке, — произнес Эрлик низким, бархатным голосом. — А вы, я смотрю, времени зря не теряли.
Злой дух медленно, с грацией пантеры, подошел к разбросанным по полу книгам. Он наклонился, поднял одну из них, сдул невидимую пылинку и аккуратно положил на место.
— Беспорядок, — сказал он с неодобрением, цокнув языком. — Знаете, я так не люблю беспорядок…
Выпрямившись, Эрлик поочередно начал разглядывать всех присутствующих, каждый из которых был напряжен, как натянутая струна, поджидая какого-либо подвоха от явившегося хозяина этих мест.
— Мой верный слуга решил вонзить кинжал мне в спину? — с насмешкой взглянув на Идана, и заводя руки за спину, произнес Владыка Нижнего мира. — Что ж, дело привычное. Винить тебя не за что, Азраил. За столько лет впервые захотелось ощутить немного свободы, верно? Пусть так и будет, позволю тебе эту небольшую слабость. В любом случае, бежать тебе отсюда некуда, так что поживи немного в своих иллюзиях, и возвращайся к своей работе. Что насчет вас, молодежь… — черные, бездонные глаза остановились на Инсине. — Так-так, кто же это тут у нас. Сын Степи, верно? Пришел по своей воле прямо ко мне в руки. Какая самоотверженность! Твой папаша гордился бы тобой. Если бы от него еще хоть что-то осталось, кроме ни на что не годной физической оболочки.
И, наконец, Эрлик посмотрел на Кейту. В этом хищном взгляде больше не было восхищения, желания поставить к себе на полку такой бесценный трофей. В нем царила исключительно деловитая ярость божества, чьи планы были втоптаны в грязь.
— А ты, дитя Тэнгри, принесла в мой идеальный, упорядоченный мир столько хаоса. Столько абсолютного ненужного здесь света. — злой дух поморщился, словно от зубной боли. — Это нужно срочно исправлять. Да, пожалуй… прямо сейчас.
Без какого-либо предупреждения, Эрлик поднял руку и резко опустил ее наискосок. Весь тронный зал, вся эта огромная ледяная проекция, содрогнулась до самого основания. Окружающий мир распадался, стали появляться какие-то искаженные силуэты, чужеродные звуки и голоса. Хозяин Нижнего мира начал мучить души, используя самые сокровенные страхи и воспоминания.
Инсин снова оказался в залитом солнцем степном улусе, в день той самой кровавой «свадьбы». Но на этот раз все было иначе — он увидел, как из гэр выходит его сестра Аяна, прекрасная, в своем белом платье. Юноша тут же хотел броситься к ней, но не смог сделать ни шага, словно его пригвоздили к земле. А затем он увидел, как Темуджин, полный ярости, вонзает меч не в воина орды, а прямо ей в сердце. Аяна упала, и, умирая, посмотрела на Инсина с укором: «Ты не спас меня… Ты позволил ему убить меня, иним…». Для Кейты реальность исказилась по-другому — она оказалась в своем родном айыле, но тот был объят пламенем. Из горящих балаганов доносились крики ее соплеменников. Девушка увидела своего отца, Алтана, стоящего на коленях, а над ним, с занесенной саблей, Бату. «Где ты была так долго, кыыс? — прохрипел верховный вождь. — Ты бросила нас ради какого-то степняка… Всех нас предала…». Под раздачу попал и Идан, причем его пытка была самой изощренной. Он снова был в Сердце Тэнгри, перед ним стоял Торвальд, его ученик и лучший друг. Но он не обнимал его, а смотрел с открытым презрением. «Ты проиграл, Идан, — сказал он. — Сотни лет ты гнил в его темнице, пока я сражался до последнего. Ты — слабак, позор шаманского рода. Лучше бы ты умер тогда и навсегда исчез!»
Это были не просто иллюзии — Эрлик не создавал какие-то скучные и банальные картинки, он брал их собственные, самые глубокие, самые болезненные страхи и сожаления и заставлял их переживать их снова и снова, усиливая боль в тысячу крат. Погружал их в личный, бесконечный ад. Кейта, Инсин и Идан стояли в нескольких шагах друг от друга, но каждый был заперт в своей собственной пыточной камере. Их лица исказились от муки, а с губ срывались беззвучные крики. Эрлик же стоял в центре, раскинув руки, и с наслаждением впитывал их страдания.
Но он кое-чего не учел. Даже погруженные в пучину своего личного кошмара, его пленники не были полностью одни. Их связь, закаленная в Сердце Тэнгри, та самая нить, которую он так презирал, она не оборвалась. Кейта, переживая ужас гибели своего народа, сквозь пелену огня и дыма, почувствовала боль Инсина. Она увидела его, стоящего на коленях, оплакивающего сестру, и ее собственное горе на мгновение отступило перед его. «Инсиним!» — мысленно позвала девушка. И степной воин, в своем персональном аду, где его обвиняла умирающая сестра, услышал ее. Он поднял голову и, сквозь кровавый туман, увидел Кейту, объятую пламенем. Он почувствовал ее отчаяние. «Кейтам…» Их руки начали инстинктивно тянуться друг к другу, души искали друг друга, как двое утопающих ищут спасательный круг. Несмотря на все мучения, на весь ужас, что насылал Эрлик, Кейта и Инсин, ведомые этой связью, сделали шаг друг к другу. А потом еще один. Они шли вслепую, но в одном направлении. Наконец, их пальцы соприкоснулись, и в тот миг, как Дочь Леса и Сын Степи вцепились друг в друга, иллюзии дрогнули. Боль не ушла, но
