Прошло около получаса, когда появилась Якоба, несшая зажженную свечу и выглядевшая так официально, словно в доме готовились не к свадьбе, а к похоронам.
— Нору уже нашли?
— Она со своей непутевой обезьянкой изволила явиться пять минут назад, — на ходу отвечала шотландка. — Эта тварь оказалась в полном порядке, а вот Норе, похоже, предстоит получить от вашего жениха такую взбучку, которую она будет вспоминать и через сто лет, когда успеет стать ангелом на небесах!
Шарлотта вздохнула. Ей было жаль Нору — ведь она прекрасно знала, что значит испытать на себе гнев Патрика. И если уж для нее этот опыт был весьма болезненным, то у юной девицы от такого внушения наверняка глаза еще неделю будут на мокром месте.
Когда они с Якобой вошли в главную гостиную, гам уже повсюду горели свечи, бросавшие на лица присутствующих мягкие мерцающие блики. Нора тоже была здесь. Она стояла, всхлипывая, у фортепиано, до смешного напоминая взъерошенную миленькую птичку. Дебора, Джейн и Стелла держались к ней поближе, словно оказывая тем самым безмолвную поддержку. Однако они тоже были согласны с тем, что Нора совершила глупость, выскочив в ураган ради спасения обезьяньей души.
Что же касается жениха, то вид его был еще более грозен, чем обычно. Он уставился на Шарлотту, словно ожидая упреков с ее стороны в жестком обращении с подопечной, но не услышал ни слова.
Наказание он назначил не столь уж страшное, а остров был в его подчинении. И в качестве лица, отвечающего за благополучие своих подопечных, он имел право отдавать распоряжения и требовать их исполнения.
Гидеон стоял, слегка взволнованный, возле камина. Надетый на него костюм был ему заметно велик, так как свой он утратил во время кораблекрушения, а в доме ничего не нашлось ему по росту. В руках он сжимал маленький молитвенник — его дала Якоба вскоре после того, как он пришел в сознание и попросил ее об этом.
Шарлотта и Патрик заняли места перед священником. Шарлотта ужасно волновалась, как и положено новобрачной, тогда как Патрик выглядел совершенно непроницаемым. Краем глаза Шарлотта заметила, что его губы сжаты в суровую прямую линию.
Гидеон посмотрел на Патрика, а потом, почему-то довольно мрачно, на Шарлотту.
— Вы уверены, что это именно то, чего вы хотите? — спросил он ее негромко, но звучно. — Не забывайте, есть и другие варианты.
— Разве что начинать церемонию поскорее, — вставил Патрик, соединив руки за спиной, словно солдат королевской гвардии на параде.
— Шарлотта? — не отступал Гидеон, игнорируя выходку капитана.
Она глубоко вдохнула и выдохнула, стараясь успокоиться и рассуждать здраво. На секунду она представила себя в Австралии, сподвижничающей на почве обращения заблудших душ аборигенов. Вывод был таков, что она все же не сможет стать настоящей миссионершей, так как слишком ценит такие предметы роскоши, как, например, красивые платья или купание в ванне.
И все же Гидеон вовсе не был отталкивающей личностью, и наверняка он стал бы если и не страстным, то терпеливым и ласковым супругом и чудесным, внимательным отцом. За ним Шарлотта будет как за каменной стеной.
Шарлотта перевела взгляд на Патрика. Она любила мистера Треваррена всей душой, как бы невозможен он иногда mi был. Вокруг него атмосфера такой загадочности, которую она хотела наконец развеять, в его характере столько препятствий, которые она готова преодолеть, и при этом жизнь с ним словно вечное путешествие по самым отдаленным закоулкам человеческих отношений, и Шарлотта горела желанием разведать их все до одного.
— Это то, чего я хочу, — наконец произнесла она, и уха ее коснулся едва слышимый вздох Патрика.
— Что ж, очень хорошо, — почему-то осипшим голосом сказал Гидеон. Он прокашлялся и приступил к церемонии. — Дети мои, — начал он торжественным тоном, — мы собрались, здесь, перед лицом Господа нашего…
Большая часть церемонии для Шарлотты в нескончаемом гуле разыгравшегося урагана. Как раз в тот момент, когда Гидеон провозгласил Шарлотту и Патрика мужем и женой, что-то огромное с грохотом влетело в комнату в дальней части лома и пробило все кирпичи и ставни, оглушительным крешендо заменив музыку церковного органа, обычно сопутствующую бракосочетанию.
Шарлотта не рассчитывала на такую роскошь, как поцелуй жениха в конце обряда, так ужасно он торопился покончить поскорее с этим делом. Поэтому она весьма удивилась, когда ее босые ступни оторвались от пола, а губы Патрика прижались к ее губам. Перед тем как снова опустить ее на пол, он языком раздвинул ее зубы и без слов дал понять, что предстоящее им наслаждение не идет ни в какое сравнение со всем тем, что она испытала до того. В ней тут же возник ответный трепет желания и злость, что обстоятельства так неблагоприятны. Как легко и спокойно было бы ей любить Гидеона, в каком благополучии и взаимопонимании жили бы они! Но нет, это не для Шарлотты. Ее преданность и верность раз и навсегда отданы мужчине, однажды препроводившему ее в гарем своего друга и во всеуслышание утверждавшему, что никогда не опустится до единственного дома и единственной женщины.
— Якоба, проводи женщин в винный погреб, — прервал ее размышления приказ Патрика, отданный непререкаемым тоном. Он остановился, чтобы поставить Шарлотту на пол, и направил предостерегающий взгляд в сторону Норы. — Вы будете оставаться там, все до единой, пока не кончится ураган.
Даже у Шарлотты, при всем ее своенравии, не возникло желания перечить Патрику после того, как она услыхала тон, каким был отдан приказ. Он относился ко всем в равной степени строго, и целая армия ангелов не спасла бы сейчас женщину, у которой хватило бы глупости ослушаться.
Шарлотта кивнула Норе и остальным, чтобы они шли вперед, и покорно последовала за Якобой вниз по лестнице с высокими каменными ступенями, ведущей в темное помещение, почему-то напоминавшее ей казематы во дворце Халифа. Возникшее в ее памяти мрачное место совсем не вязалось с тем настроением, которое она предполагала соответствующим дню ее свадьбы.
— Ты была прелестна, — сказала Дебора, когда в погребе зажгли дополнительные свечи и они разместились кто как мог по разным углам этого склепа.
Нора всхлипнула, ее лицо все еще было пунцовым от унижения и злости. Обезьянка, ради которой она рисковала жизнью, с визгом выскочила откуда-то из темноты и плюхнулась ей в руки, словно нежное и преданное дитя.
— Я желаю Патрику Треваррену до конца дней своих мучиться несварением желудка, вот что! — не удержалась Нора. — Он не только кричал на меня так, что чуть не обвалился потолок, — он сказал, что я должна до вторника переписать весь первый акт из «Юлия Цезаря»! А когда я спросила, что будет, если я откажусь, он завопил, что с моей стороны было бы умнее не пытаться выяснить, что мне за это будет!
