Этрусский воин был еще жив, но серьезно ранен в живот. Белая туника царя обагрилась, он еще мгновение любовался отмщением, а после на него с криком напал еще один воин.
Мимо, скрестив клинки, пролетели Спурий с Тархоном. Танаквиль сползла под стол и спряталась там.
Своего оппонента Ян уложил мордой в обглоданную куропатку, а затем протащил вдоль всего стола. На царя напали со спины, но Ян среагировал быстрее и всадил в плечо нападавшему меч по самую рукоять. Воин со стоном свалился на стол, потянув за собой скатерть – содержимое погребло его под собой.
Бог спрыгнул, выхватил у спрятавшегося музыканта инструмент и с разворота ударил им по морде еще одного смельчака. Так он вырубил последнего.
Этруски зализывали раны. Ликторы вытаскивали своих, Рутилий спрятался, чтобы не попасть под перекрестный огонь. Спурий взял Тархона в крепкий захват, держа у его горла лезвие, ожидая распоряжения убить или взять в рабство.
Ян пригладил волосы над ухом и сел на свое место. С мягкой улыбкой, свойственной разве что киношным злодеям, во вражеской крови, испортившей белые одежды, лицо и кудри, он допил вино и со стуком опустил кубок. Посмотрел сине-голубыми, светящимся от разложения терминуса, глазами на Мезенция.
– Так о чем мы говорили, Мезенций? – спросил Ян, слизнув капельки вина с губ. – Не о том ли, что этруски – жалкие сучки, которых нагибают по обочинам? – царь поднялся со своего места и дошел до врага, застывшего каменным истуканом. Янус же будто этого и не заметил; присел на край стола, словно флиртуя. – Одумайся, Святотатец. Иначе я буду целиться лучше.
Я огляделась: он и впрямь не убил ни единого этрусского воина. Те, кто мертвы, пали от рук ликторов. Ян еще не был совсем потерян, но чуяло мое сердце, он в пограничном состоянии.
Я пожалела, что отвлеклась. В руках Мезенция блеснула сталь, и я крикнула:
– Берегись, у него нож!
Святотатец кинулся на бога, но Ян изящно извернулся, схватил за запястье, припечатав руку к столу, подобрал нож и легким движением отрубил два пальца. Мои барабанные перепонки содрогались от вопля этрусского царя, пока тот отбегал, держась за кровавую руку без мизинца и безымянного.
– Ты сумасброд! Ты мне пальцы оттяпал, сволочь! – орал Мезенций, отступая спиной.
Ян шел на него – тихой поступью, как сытый хищник. Бог склонил голову на бок и ответил:
– Я весьма щедро оставил тебе восемь. – Ян показал свои пальцы, прижав мизинец с безымянным на левой руке. Выставил указательный: – И благодари своих богов, если в тебе осталась вера, что я не воспользовался магией.
Я заметила, как вдруг лицо Яна изменилось. Будто бы его пронзила невидимая молния, он стал… напуганным. Посмотрел на свои руки: на левую, на правую. Шатко отступил.
Святотатец воспользовался заминкой и рванул… ко мне. Он схватил меня за волосы и приставил к открывшемуся горлу лезвие кровавого ножа. Ян пришел в себя и бросился к нам, но Мезенций, противно сипя на ухо, крепко держал рукоять даже тремя пальцами. Ликторы метнулись, но бог осадил их жестом.
– Эта девка, – пророкотал этрусский царь, – очень верна тебе. Она переживала за тебя. Она предупредила тебя о моем нападении.
Я старалась не дышать, глядя на то, как ходит ходуном кадык Яна. Он не спускал с нас глаз, а его рука по-прежнему была отведена в сторону, будто сдерживала ликторов невидимой силой.
– Я знаю ее несколько дней. Она – твой дар, – напомнил Ян. – Чего не скажешь о твоем брате, которого держит мой центурион.
– М-м, тогда я убью ее, если она тебе не дорога.
Я вскипела и, сцепив пальцы, дала Мезенцию с локтя в живот. Он выпустил воздух, ослабив захват, дав мне фору выпутаться.
– Ах ты паршивка!
Святотатец набросился на меня, но Ян схватил меня за руку, отвел за спину, как на Этаже в школе перед Гришей Любимовым, и ногой выбил у него нож. Затем схватил царя за шиворот и дотащил до дверей, будто тот ничего не весил.
Ян сложил ладонь пистолетом и открыл массивные двери: внутрь залетела пурга, и присутствующие ужаснулись, увидев белую метель, услышав вой ветра и увидев вместо солнечного Лация мерзлый склон.
– Теперь есть лишь один бог, в которого ты поверишь, – процедил Ян и толкнул Мезенция. Этруск уцепился за косяк, моля о пощаде. Но его оппонент остался неумолим: как чертов царь Леонид, Ян пнул Святотатца ногой в грудь, и тот с криком исчез в снежной мгле. – В меня.
Никто не смел что-то сказать. Даже шевельнуться, все просто стояли и ждали: латины благоговели перед своим повелителем, этруски со страхом смотрели на то, как Ян захлопывает дверь и открывает ее заново. За ней – родные просторы крутого склона Яникула.
Изрядно утомленный, бог обратился к Тархону:
– Забирай свой мусор, – кивнул на раненых воинов, – садись на корабль и возвращайся в Этрурию. Одно поползновение к латинам или римлянам – я обрушу на ваше государство весь божественный гнев, а я тут, поверь, далеко не один.
Ян улыбнулся, однако от его улыбки веяло холодом. Тархон выбрался из рук слегка разочарованного Спурия, нашел свою супругу и дал знак уцелевшим, чтобы те вынесли на себе вырубленных товарищей. Скорбной процессией они покинули обеденный зал.
Бог вытер руку о тунику, оставив кровавый развод. Он скривил губы и с выдохом закрыл глаза:
– Уйдите все.
Придворные не рискнули гневить божество. Кланяясь, они вышли через западные двери, что вели наружу через гостевой и тронный залы. Ошеломленная, я стояла и смотрела на возлюбленного. На то, как он держался, глубоко дышал, глядя на свои руки, как он был собой и одновременно кем-то другим.
Враждебной сущностью.
Я подошла ближе и разглядела мелкую дрожь в покрытых символами кистях. Сглотнув, Ян вдруг сказал чужим, утробным голосом:
– Порой мне кажется, эти знаки забираются мне под кожу и ползают по мне. Внутри, – его дыхание сбилось, а взгляд стал пустым и безумным, – это сводит с ума.
– Тебе мерещится, – твердо сказала я.
Реальность начала сгущаться, как в Лимбе, когда напарник допустил мысль, что меня убили. Я ощущала давление, будто падала на дно океана. На губах бога блуждала странная улыбка. В конце концов нездоровая атмосфера разбилась моей просьбой:
– Посмотри на меня. – Я обхватила лицо Яна, нагибая к себе. – Все позади. Знаки на месте. Ты просто устал.
Секунда понадобилась, чтобы Ян опомнился и сбросил мои руки. Он недобро посмотрел на меня, но по крайней мере своим привычным взглядом.
– Канра, кажется? – ядовито произнес Ян.
– Карна, – поправила я.
