бо в мо21, любовничек, – резко развернувшись, Фурина ткнула его в грудь, – ты не интересуешь меня ни в каком плане, кроме дружеского. – Девушка прорычала, оттягивая волосы, и с досадой взвыла: – Отчего ты такой? Неужели ты не веришь ни в одно чувство, кроме интима? Считаешь, что любовь бывает только в постели, да?
Янус пришпилил Фурину к остановке. Дождь массированно мочил их, и в вышине, как горн, загрохотал гром.
– Нет, конечно, я так не считаю, Фурина, – с ядовитой улыбкой ответил Белый Вейнит. – Я считаю, что любви нет нигде.
Текорейка прижалась к мокрому стеклу спиной и посмотрела на друга так, будто видела его впервые. Она отрыла корень зла, сама не зная об этом.
– Ее придумали для громких премьер, что валятся в прокате, – продолжил измышления Янус, – для мифов об убийствах и сексе. Для социальных реклам со счастливыми лицами. Любовь выдумали для массового потребителя, и пока ты веришь в проекцию, тебя будут использовать. – Белый Вейнит услышал смешок и прищурился с улыбкой: – Ты не согласна?
– Я думаю, – усмехнулась Фурина, – это максимализм и заблуждение.
Оба расслабились. Небесные сферы будто бы выстроились в правильный ряд. Никто не согласился друг с другом, но и спорить не захотел. Жизнь, как решили друзья, либо подтвердит правило, либо опровергнет его, либо введет в искусную иллюзию, что тоже недурно, как ни крути.
– Расклад такой, – сказала Фурина, кутаясь в пальто Януса, – для трудоустройства мне надо дождаться документов с Те Коре. Как раз завтра туда отправляется маман, попрошу ее захватить их. После подам ускоренную заявку в Креацию. Договорюсь с кем надо и уже на следующей неделе планирую прибыть в твою хваленую Римскую Империю.
Белый Вейнит показал зазор между указательным и большим пальцами:
– Я чутка слукавил. Мы отправляемся во время за парочку веков до Империи.
– Парочку?
– Ои-ла22, если быть точным, – мило улыбнулся Янус. Фурина развернулась и быстрым шагом удалялась, пока Белый Вейнит нагонял ее с окликами: – Все не так плохо! Там можно вполне себе сносно жить! Я умею разводить огонь и рыбачить! Давай устроим культ имени нас, а?
Эхон приехал на пустую станцию. Смех разносился по округе, пока двое друзей добирались до полиса пешком.
* * *
Я закончила с уборкой к рассвету. Отмывать кровь, не имея химических средств – стремное безумие, но кое-как мне удалось привести обеденный зал в порядок. Мрамор отмылся легко, чего нельзя было сказать о брызгах на настенных панно. Я также осторожно справлялась с очищением статуй – до современного человека они дошли белыми, но во временах, куда меня занесла нелегкая, вообще-то были покрыты краской. И выглядели из-за этого некрасиво, честно говоря.
Фаустина с Кинфией швырнули мне тряпки и отлучились якобы по «важному делу», а сами трескали на кухне уцелевшие продукты и пили фалернское вино. Я, натурально как Золушка, «отделяла зерна по видам» и удивлялась, как легко попалась в сети типичных телевизионных стерв из американских сериалов.
Задвинув стул, поставила точку в работе. Отряхнув ладони, обтерла их о тунику и довольно улыбнулась. Думала, что у меня не настолько железные нервы, как у чистильщиков, отмывающих дороги после ДТП, но я заблуждалась. Я в историческом отрезке, когда без поножовщины не проходило ни одно увеселительное мероприятие. Так чего скулить? Надо оставаться человеком в любой ситуации.
Даже Ян никого не убил.
Пока.
«Надо вздремнуть», – подумала я и пошла к выходу.
Но тем утром мне было не суждено отдохнуть. Дверца кухни распахнулась и со скрипом ударила по стене. В проеме развалилась Фаустина с полыхающими от выпитого щеками. Она оглядела меня взором затянутых пеленой глаз и нетрезво ухмыльнулась:
– Голодна, Карна?
Кинфии было не видать. В кухне стояла духота и вонь забродившего винограда.
– Я поем в храме Фурины. – Мне не хотелось задерживаться ни на минуту, и я шагнула в сторону, но меня ухватили за одежду и расплылись в улыбке:
– Где ты еще отведаешь сочного сазана? Не стоит отказывать себе в удовольствии. Ты хорошо поработала, славно и оттрапезничаешь.
Они что-то замышляли, но упорство вызвало бы лишние подозрения, поэтому я согласилась. Но только я переступила порог кухни, Кинфия выпрыгнула как черт из табакерки и напала: вцепилась в волосы и ударила кулаком в лицо. Я вскрикнула. Колени подогнулись, и я повисла на собственных локонах. Из разбитой губы хлынула кровь и стекла по подбородку.
Мне не дали опомниться и пнули в живот. Пока я корчилась на полу, пуская горячую кровавую слюну, служанки потешались надо мной:
– Я изуродую тебя, и царь взглянет на тебя лишь для того, чтобы посмеяться над уродиной! – Кинфия не дала мне встать, надавав по лицу – ощущения были такие, будто щеку прижгли паяльником. – Попробуй теперь сунься к нему со своей рожей!
«Так вот в чем дело…» – мимолетная мысль появилась из ниоткуда и скрылась в тугом пространстве.
Лязгнул нож – Фаустина достала его из подставки и двинулась на меня. Когда она обходила разделочный стол, я попыталась толкнуть его ногой, но от слабости не сумела сдвинуть мебель ни на сантиметр, что вызывало только бурный смех.
Я отползла к стене. Боль отзывалась во всем теле.
– Не делай этого, – попросила я, глядя, как зачарованная, на отблеск стали в рассветном свете, – тебя накажут.
– Это я тебя накажу, – прошипела Фаустина и рванула меня за волосы. Челюсть «поцеловал» холодный металл. – Молись своим отвергнутым богам, ведьма. Ты не смеешь приворожить нашего государя. Только мы можем стать однажды его наложницами. Пришла из своей далекой страны, где тебе позволяют колдовать, – процедила служанка, надрубая кожу – она лопнула, как кожура винограда, и меня замутило от страха.
– Я не ведьма, – произнесла я и сама поняла, как жидко прозвучал аргумент.
Кинфия рассмеялась: она подпирала балку, скрестив на груди окровавленные руки. Ну конечно. В столь дремучие времена девушка, выполняющая маневр Геймлиха – Моргана, не ниже. Я попала в ту часть сюжета зарубежной мыльной оперы, где главную героиню травят за то, что ей уделяет внимание красавчик школы. Какая безвкусица.
Что-то шевельнулось во мне – как дежавю. Я не смогла ухватиться за мысль, да и случай для размышлений выдался неподходящий.
Фаустина изменила положение ножа. Острие лезвия обогнуло коленку и скользнуло под тунику. Я напуганно посмотрела на мучительницу: на ее лице не осталось человеческих черт, лишь маска садистки, у которой разверзлись губы и сорвалось:
– Я искромсаю тебя между ног, и тогда владыка точно не возляжет с тобой.
– Не смей! – я засучила ногами, ударила Фаустину в
