воду, и смутные силуэты деревьев, и расступившуюся завесу туманов, и алый плащ человека, дожидающегося на берегу. Телери с ним не было. Когда Диэрна общалась со своей воспитанницей через чашу Прозрения, ей казалось, молодая женщина не держит на нее зла. Вплоть до сего момента Диэрна втайне надеялась, что та приедет.
На краткий миг мысли ее устремились на юго-запад. «Телери, я люблю тебя, люблю по-прежнему. Как ты не понимаешь? С Авалона тебя изгнала насущная необходимость, а вовсе не я».
Телери, гуляя по саду на вилле в Дубрисе, пошатнулась: на миг у нее закружилась голова, как будто она заглянула в чашу Прозрения. Молодая женщина кое-как добрела до каменной скамьи и опустилась на нее, сомкнув веки: перед ее внутренним взором возникло озеро Авалона. Телери захлестнула тоска – да такая острая, что ей сделалось дурно.
«Караузий небось уже там, – говорила себе Телери. – Он будет сидеть рядом с Диэрной; может, она даже разрешит ему подняться на Тор».
Правильно ли она поступила, отклонив приглашение Верховной жрицы? Когда-то ей отчаянно хотелось поехать на Авалон: вот так же отчаянно ей сейчас хотелось вернуться. Она отказалась ехать с мужем не потому, что ее больше не тянуло в обитель – но потому, что тянуло слишком сильно.
«Вот пусть и наслаждаются обществом друг друга: я там лишняя! – Телери до боли стиснула пальцы в складках платья. – А я… если я когда-либо вернусь на Авалон, живая или мертвая, я никогда уже его не покину!»
– Узри же долину Авалон, – промолвила Диэрна. Ладья снова прошла сквозь туманы и теперь скользила по воде к Тору. Караузий заморгал и выпрямился, словно пробуждаясь от сна. Сопровождающая его охрана осталась ждать на берегу вместе с лошадьми. Эскорт, конечно, запротестовал; но жрица, привыкшая читать по лицам, видела в глазах воинов неприкрытое облегчение и понимала, что эти люди немало наслышаны о священном острове. Даже вождям и знати из бриттских королевских родов не часто дозволялось ступить на священную почву. Когда возникала в том нужда, жрицы сами приезжали в их владения благословить землю.
Диэрна пригласила Караузия не как влиятельного, высокопоставленного военачальника римлян. Нет, верховной жрице было видение. И то, что даже в это время года, когда его буквально разрывали на части, адмирал ответил на ее призыв, она сочла хорошим предзнаменованием: замыслы ее всенепременно увенчаются успехом. Действительно, с тех пор как в конце прошлого лета Караузий решил использовать прибыль от добычи с захваченных пиратских кораблей для обеспечения своих боевых операций в конце прошлого лета, удача ему покровительствовала. Флот одерживал победу за победой; немалые средства, вырученные за богатые трофеи, шли на переоснащение и усиление кораблей и укрепление обороны берега. Может, враг наконец настолько измотан, что перестанет им докучать.
Жрицы в синих одеяниях стояли под яблонями; за ними выстроились друиды. Как только ладья подошла ближе к берегу, они запели.
– О чем они поют? – спросил Караузий; слова звучали на древнем диалекте бриттского языка.
– Они славят Защитника, Сына Ста Королей…
– Если это про меня, то не по заслугам честь, – возразил ошеломленный гость. – Мой отец ходил на лодчонке вроде этой по протокам дельты, там, где Рейн впадает в Северное море.
– Царственный дух превыше кровных уз. Но об этом мы поговорим в другой раз, – откликнулась Диэрна.
Ладья причалила, Караузий сошел на берег. Крида вышла вперед и подала ему приветственную чашу – из простой глины, но до краев полную прозрачной, с железным привкусом воды. Диэрна с удовольствием отметила, что если в лице Криды и читалась обида, под вуалью было не разглядеть.
Верховная жрица вверила адмирала заботам Льюала, поручив накормить гостя и показать ему обитель со всеми ее строениями, разбросанными у подножия Тора – и вернулась вместе со жрицами к повседневным заботам. В следующий раз они с Караузием увиделись только после вечерней трапезы.
– Жрецы-друиды совершают свои обряды на вершине Тора при свете дня, – объяснила Диэрна, уводя Караузия к Дороге шествий. – А ночью холм принадлежит жрицам.
– Римляне говорят, будто ночные часы – это время Гекаты, а ведьмы – ее дочери: под покровом тьмы они творят такое, на что не осмеливаются днем, – отвечал он.
– Ты тоже считаешь нас колдуньями? – Перед ними воздвиглись каменные колонны, ограждающие дорогу. Диэрна чуть замедлила шаг и оглянулась на гостя: в наклоне его головы и в линии плеч ощущалось напряжение, которого не было прежде. – Что ж, отчасти это правда: возможно, нам порою и случается прибегнуть к колдовству во имя блага земли. Но даю тебе слово: я не хочу тебе зла и не стану подчинять твою волю магией.
Караузий последовал за нею между колоннами. Внезапно он остановился и заморгал:
– Вероятно, тебе и не понадобится… Здесь достаточно магии, чтобы сбить с толку любого мужчину…
Диэрна, не дрогнув, встретила его смятенный взгляд.
– Значит, ты и впрямь это чувствуешь! Ты храбр, Караузий. Если не оробеешь, Тор не причинит тебе вреда. Большего не скажу… если мои видения правдивы, тебе уже доводилось ходить этим путем…
Караузий озадаченно нахмурился – и дальше зашагал в молчании. До полнолуния оставался от силы день; серебристый диск уже засиял над холмами и поднимался все выше в восточном небе. Тропинка спиралью вилась вокруг холма: Диэрна и ее спутник то выходили из тьмы на свет, то снова ныряли во тьму. К тому времени, как они добрались до вершины, луна проплыла полпути по небу; резкие черные тени от стоячих камней, вытягиваясь, перечеркивали круг, но центральный алтарь озаряли бледные лучи: стоявший на нем серебряный сосуд с водой сиял, словно подсвеченный изнутри.
– Госпожа, зачем ты привела меня сюда? – Слова прозвучали отрывисто, едва ли не грубо, но голос дрожал: Диэрна понимала, что гость пытается справиться с пониманием, которое сам же и отрицал.
– Тише, Караузий, – мягко проговорила она, отойдя к противоположной стороне алтарного камня. – Когда ты стоишь на палубе, ты ведь прислушиваешься к голосу ветра, ты пытаешься понять настроение моря? Молчи – пусть с тобой говорят камни! Ты же видел, как Телери смотрит в серебряную чашу; ты сам знаешь, что вреда от того нет. Теперь твоя очередь.
– Телери вы обучали как жрицу, – воскликнул он. – А я – солдат, не жрец. В делах духовных я ничего не смыслю: если я и стяжал славу, то только благодаря собственному уму и крепкой руке.
– Ты знаешь куда больше, чем помнишь! – возразила Диэрна. – На тебя это не похоже – признаваться в собственном бессилии, даже не попытавшись. Посмотри в чашу, господин мой, – голос ее смягчился, – и скажи мне, что видишь.
Они стояли лицом к лицу; луна
