Читаем без скачивания Донское казачество в войнах начала XX века - Наталья Рыжкова

29 выступили часов в 8 утра; ветер нисколько не утихал, так что идти пришлось в сплошном слое песку, порой в 3-х шагах ничего не видно. Смотреть больно, и ни очки-консервы, ни марля не могут защитить глаза, которые и у нас, и у бедных коней сильно воспалены и болят. Ничего подобного до сих пор не испытывал. Переход верст 35, и ночлег в д. Гуюши. Ночуем по фанзам. С вечера принимаются уже настоящие меры по охране ночлега, ибо хунхузы здесь шатаются близко. 30-го утром, еще на биваке, узнаем, что разъезд Сунженцев на рассвете сегодня имел небольшую перестрелку с хунхузами, и что у них ранен один казак легко в ногу, остался в строю. Известие о том, что у нас есть уже обстрелянные, нас прямо обрадовало. Хочется видеть участников этой первой стычки, подробно расспросить их! Гуюши расположены на берегу довольно большой реки Даляохе (Да — большой; Ляо — бог войны; хэ — река). Для переправы через нее в брод пришлось сделать крюк верст в семь, но и то пушки две застряли, и их с помощью казаков с трудом вытащили. Дорога топкая, тяжелая; она проходит по болотистой долине между рекой и пограничным хребтом Монголии. Нам, артиллеристам, идти на молодых, невтянутых конях очень трудно, но мы не отстаем от полков. На привале узнаем, что сегодня и у Гребенцов была перестрелка, что они даже отбили лошадь с седлом. Идем смотреть — гнедая кобыла, небольшая, но хорошо сбитая, немного сыровата, и ноги грубоваты. К концу перехода заморосил мелкий дождь, и топкая болотистая почва скоро превращается в грязное месиво. В Ляоянвопын пришли, когда уже стемнело. Тихая, безмолвная китайская деревушка сразу оживилась, наполнилась молодым здоровым говором; кое-где замелькали огни костров; по улицам задвигались какие-то темные тени.

Офицеры расположились в фанзах, а казаки кое-кто также по фанзам, большинство же в палатках или под навесами из циновок.

На другой день погода прояснилась, но было еще грязно.

Итак, мы на правом крайнем фланге, впереди всех позиций; сознание, что японцы близки, что мы уже вполне в боевой обстановке, нас бодрит. Все ходят, смотрят как-то энергичней, в голосе слышны оживление, уверенность…

Городок почти пуст, до нас в нем похозяйничали японцы и главным образом хунхузы. Поэтому достать ничего нельзя, и мы питаемся свиньями, которых бродит порядочно; казаки усиленно за ними охотятся, пробуя свои шашки, и целый день с разных сторон несется пронзительный свинячий визг. В ханшинном заводе для коней нашли большой запас зерна, чумизы, и казаки сплошной вереницей тянутся туда. Покончив здесь, стали фуражировать по окрестным деревням; несмотря на начало мая, всего много, и мы нужды не испытываем.

2 мая, в 11 час. утра, приехал Мищенко, с ним пришли Уральцы и Забайкальцы. Впереди на темно-сером коне в пальто, с палкой в руках, немного сутулый, едет наш генерал. За ним его штаб — обыкновенные смертные, без обычного шика! Для встречи его и своих новых боевых товарищей вся дивизия выстроилась вдоль дороги. Вот бородачи Уральцы, народ все солидный, на вид основательный; у многих на груди белые крестики. Смотрим мы на них с любопытством и уважением, особенно на георгиевских кавалеров, как будто ждем увидеть в них что-нибудь необычное! Смотрят они на нас несколько свысока, у некоторых как будто и снисходительная улыбка! Что же! Своей удалью они заслужили это право относительно не только нас безусых, молодых! Хороши у них кони: небольшие, крепкие, широкая грудь, на коротких ногах!

За ними несколько угрюмые, без внешнего блеска Забайкальцы, но они бессменно работают с первых дней войны! Сзади наши сородичи, сыны горного Дагестана и Кабарды. Черкески порваны, все потрепано; смотрят они серьезно, ни одной улыбки, гордо! И они заслужили здесь хорошую славу! В строю заметна дисциплина. У них мы также любуемся поджарыми, сухими конями. Как и сами всадники, они более легки, изящны. Кто лучше — решить трудно; и те и другие выдержали год войны! 3-го весь день шел мелкий противный дождик; мы усердно готовились к походу, — все чинится, пригоняется, укладывается.

На биваке у всех тихо, нигде не слышно громкого веселья: в ожидании завтрашнего все невольно сосредоточились; ну да и погода мешала веселью. Утром ушли обратно в Бамьенчен от каждой батареи по два взвода. Грустными они уходили. Вечером слегка поужинали, немного поговорили еще о сборах, и спать, чтобы завтра встать свежими, бодрыми! Но сразу не заснешь, — что нас ждет впереди, где все так ново, полно неизвестного и трудно воображаемого.

До возвращения!

11 мая отряд вернулся из набега на свое старое место, т.е. в д. Ляоянвопын. Могу передать, конечно, только то, что видел сам. Не привожу почти названий мест ночлега, ибо их мы, строевые, не знали, карт у нас не было; да и вообще, относительно местности мы все время были в полной неизвестности; направление движения менялось в день по несколько раз. Идя в набег, я рисовал себе картины чуть ли не ежедневных боев, когда японцев видишь близко. В действительности вышло все так просто, — бой был только раз, 7 мая, японцев видел в бинокль саженей на 600; правда, разъезды имели каждый день небольшие перестрелки. Особенного материального ущерба мы не понесли, но нравственный эффект от неожиданного появления конницы в тылу японских армий был громадный. Так или иначе, высшее начальство сочло набег удачным; Главнокомандующий прислал телеграмму, в которой сердечно благодарит генерала Мищенко и его молодецкий отряд за лихой набег. Всех офицеров разрешено представить к наградам, а нижним чинам пожаловано на сотню по 5, на артиллерийские взводы по 6 знаков Военного Ордена. Первоначально было предположено пустить одну конницу, но Мищенко настоял на необходимости и артиллерии — это слух, который ходил у нас. Переход до Ляоянвопын, однако, показал, что движение без дороги нередко по пескам или по пересеченной местности для тяжелой системы пушки (100 п.) слишком трудно, медленно, а поэтому в набег пошло только по взводу от каждой батареи.

Задачей набега было поставлено: «Пройти вдоль большой дороги Кайпин, Факумынь и Синминтин, пробраться поглубже в тьш западной группы японской армии. В бой с противником по возможности не ввязываться, особенно с противником на укрепленной позиции. При встрече же с конным неприятелем в чистом поле, особенно с хунхузами, решительно атаковать. Истреблять всякого рода склады, транспорты, портить телеграфы и вообще пути подвоза. Главное назначение набега — оттянуть силы японцев с фронта и вместе с тем задержать переход их в наступление, и произвести при этом разведку их левого фланга». По слухам, японская армия к 1 мая уже пополнила свои мукденские потери (80–115 тыс.). Поэтому можно было ожидать скорого наступления. У нас же пополнение началось только с 5 мая (5–6 тыс. в сутки). Кроме того, носились слухи, будто японцы снова сосредоточивают свои силы против правого фланга.

Состав отряда. Наша дивизия: 23 сотни и 4 орудия под начальством генерала Карцева составляли одну колонну, а Урало-Забайкальская дивизия: 4-й и 5-й Уральские полки — 11 сотен, Читинский и Верхнеудинский — 10 сотен, к ней придали еще 2 сотни Дагестанцев и Терско-кубанцев с 2 пулеметами и 2 орудия 1-й Забайкальской батареи, а всего 23 сотни и орудия, они составляли другую колонну под начальством генерал Логвинова. При ней и находился все время генерал Мищенко. Мы потому равнялись по той колонне; расстояние между колоннами было 3–5 верст, и между ними поддерживалась непрерывная связь.

4 мая. В 71/2 час. утра отряд собрался у южной опушки селения. Выглянуло солнышко и так весело осветило все кругом, в природе все еще зелено, молодо… В рядах нашей дивизии чувствуется особое оживление, возбуждение; ведь для нас все это ново, неведомо… А вот и Мищенко объезжает всех, здоровается и поздравляет с походом; он совершенно спокоен, бодр и даже несколько оживлен! Мы идем с ним, и это вселяет в нас уверенность, что мы вернемся и хорошо, и благополучно. Мы понавязали на передки большие вязки соломы, но Мищенко приказал сбросить, утешив, что мы здесь везде найдем корм в изобилии, и действительно, за весь набег наши кони питались обильно. В 8 час, перекрестившись, тронулись в далекий и неведомый путь. Наша дивизия сегодня составляет правую наружную колонну. Вперед верст 5–6, в авангарде целый полк. Главная колонна вблизи охраняется непрерывной цепью дозоров; кроме этого, в нескольких верстах (3–4) с наружного фланга идет боковой отряд, сотня. Колонна растянулась длинной лентой до 2-х верст. Первый переход был самый трудный: большой (до 55 верст), продолжительный (13 часов в седле); грунт — или топкая мочежина, или довольно глубокий песок, куда колесо уходит почти на ширину обода, но главное — кони сырые, совершенно не втянутые. Пришлось, как и вообще весь набег, идти без дорог, подчас по перепаханным полям. Пройдя верст 20, вышли на обширную зеленую поляну, где разбросано много отдельных фанз, обязательно обсаженных деревьями. На полях паслось значительное число небольших, но нередко прекрасно сложенных и удивительно крепких монгольских лошадей. Казаки, да отчасти и мы, офицеры, плохо поняли приказ: «Верст через 20 мы вступим в район расположения японской армии, где возможна встреча с разного рода запасами, обозами, принадлежащими или обслуживающими японцев. Все это разрешается брать или уничтожать». А мы поняли, что все здесь, как могущее служить японцам, может быть отобрано. И вот, увидя монголов, принялись горячо за ловлю их, совершенно не жалея своих коней; но малыши и резвы и страшно увертливы. Вот окружили тесным кольцом, только взять его, но он напуган, дик; бросился в одну, другую сторону и ушел снова, и… снова начинается гонка! Вот достигли его, но резкий поворот в сторону… много пришлось видеть таких сцен. Монголы и мулы незаменимы для носилок и для вьюков. Носилки — это два ровных, 6–7 аршин длиной, шеста, на которые натягивается прочная материя, шириной до 11/2 аршин, на концах брусьев прикреплены хорошие ремни. Передний ремень перекидывается через маленькое китайское седло переднего монгола, задний — другого. Носилки не трясут, пройдут они всюду; их можно также пристроить на седло двух конных казаков. Эту ловлю впоследствии удалось почти прекратить, но с чем нельзя было до конца набега справиться, — это ловля кур в каждой попутной деревушке. Действительно, пернатое царство сильно пострадало; при прохождении деревень всюду слышно было кудахтанье кур; за каждой курицей стремительно несется по несколько человек — кто с палкой, а кто и с шашкой; все мокрые, усталые. Без преувеличения можно сказать, что на каждого казака в день приходилось по курице. Ловили и встреченную скотину и баранов. Вообще, в мясе недостатка не испытывали, но зато с первого дня пришлось экономить сухари, а на 3–4 день их ни у кого не было, не исключая и офицеров. Пришлось заменить их густой чумизной кашей, весьма схожей с пшенной. Фураж — солому и зерно, приходилось, конечно, брать, не спрашивая хозяев; платили понемногу. Должен к стыду нашему сознаться, что попадались и такие молодцы, которые искали зерно на дне сундуков. Нужно сказать, что ни мы, ни кони недостатка в корме не испытывали; и это в мае месяце. Богатая страна, обязанная этим удивительному трудолюбию китайцев; во всем видна их аккуратность: в обработке полей, в древонасаждении, в тамошнем быту, в изготовлении всякой домашней утвари. Весь Китай перепахан, земля отдыха не знает, но благодаря аккуратной, усердной обработке она каждый год дает хорошие урожаи. Китайцы — народ, видимо, покорный: нередко видишь, как сам хозяин старательно навязывает солому, вовсе не убежденный, что ему заплатят, или держит коня, пока казак преусердно ловит его же курицу. Ни разу ни видел ни сопротивления, ни даже злого взгляда. Дашь ему за мешок зерна пуда в три 50–70 коп., — и «шанго (хорошо) капитана!» Они всех офицеров зовут — «капитана».