книгу.
Ач спустился в сад и устроился на одной из скамеек у клумбы. В саду работали двое рабочих. Они убирали развалины. И здесь, среди руин, зеленела трава: майский луч играл на окнах больничных палат. Ач жадно глотал свежий воздух. «Май» - с удовольствием повторял он это слово. Раскинув руки и положив их на спинку скамьи, он запрокинул назад голову и, закрыв глаза, стал наслаждаться весенним солнцем, ловить в воздухе аромат сирени и ландышей, но ощущал только запахи йода, эфира, кухни и прачечной.
Листая книгу, он отыскал любимую главу и прочитал историю любви Квинтипора и Титанилль. Всегда он читал только эту часть, хотя знал ее уже наизусть: смех маленькой Тит, прогулку, особую слабость царицы... Не нравилось ему в книге лишь то место, где Квинтипор умирает. Молодые не должны умирать, им дано любить и счастливо жить. «Если бы я был писателем, то у меня все истории кончались бы хорошо», - подумал он и, улыбнувшись, захлопнул книгу. - На земле - мир. Кати - моя. К августу у меня будет сын...» Улыбаясь в полусне, он мечтал.
Через двор прошла молодая крестьянка, ведя за руки двух детей, четырехлетних крепышей мальчишек, которые боязливо жались к, пожалуй, больше, чем они, напуганной матери.
- Скажите, пожалуйста, где доктор осматривает детей? - спросила женщина. Ач показал ей детское отделение. Оба мальца, как по команде, сразу, в один голос, подняли душераздирающий рев. Ач смеялся до слез, так комичны были два его юных соотечественника, воющие при одном только упоминании о врачах.
«Посмотрю-ка я свой анализ», - он поднялся со скамейки и с книгой под мышкой быстро зашагал к лестнице. В этот момент из лаборатории вышла Вернер, старшая лаборантка, в которой вся больница с завистью видела самую элегантную женщину Пешта. На госпоже Вернер даже самый грязный, перепачканный кровью халат сидел так, как на другой хорошо сшитое, свежевыглаженное вечернее платье. Ее волосы даже после целого рабочего дня были причесаны так, будто она только что вышла из парикмахерской. Все мужчины, ее пациенты, были влюблены в нее и улыбались даже в тот момент, когда она брала у них кровь на анализ. Большего чуда не могла свершить и сама луврская мадонна!
- Куда вы бежите, Терике? - крикнул ей вдогонку Ач.
Вернер обернулась.
- Ой, как хорошо, что вы зашли, есть тут один анализ крови, никак не могу определить формулу. То ли микроскоп сошел с ума, то ли я.
- Я только поднимусь в палату, у меня там есть недавно оперированный. Через десять минут вернусь.
И Ач через десять минут зашел в лабораторию. Когда он открыл дверь, громко прозвенели «часы страшного суда». Так окрестили больные старый будильник за то, что всегда, когда начиналась очередная процедура по взятию крови, он звенел, подавая сигнал через каждые четверть часа и полчаса. При этом бедному больному надлежало встать и пройти через комнату, заставленную колбами, лампами синего цвета, стеклянными трубками таинственной формы и сосудами с цветной жидкостью, в другую, еще более страшную комнату, где выстроившиеся на длинном столе микроскопы, наполненные кровью пробирки и рядом - стеклянные пластинки, использованные и еще стерильные шприцы, гибкие и остроконечные, наводили страх на слабых духом.
- Вот, взгляните, господин адъюнкт.
Ач посмотрел в микроскоп. Несколько секунд он внимательно рассматривал нечто совершенно необычное, потом с ужасом поднял голову.
- Страшная штука! По существу, уже нет красных кровяных телец.
- Вот именно. Полмиллиона не наберется.
- Где сопроводительная записка?
- Записки нет.
- Как нет? Какое отделение прислало эту кровь?
- Кровь прислало не отделение. Ее принесла доктор Орлаи полчаса назад, чтобы я посмотрела и сообщила ей результаты анализа.
Ач почувствовал себя так, будто мозг его оказался парализованным, сердце остановилось и ему остается только плакать, громко кричать, звать на помощь, просить пощады... Он снова сел на вертящийся стул перед микроскопом. Облокотился на стол и сам поразился тому, как спокойно он попросил позвать сюда Орлаи.
Госпожу Вернер немного удивило, что Ач неподвижно сидит у микроскопа и, как завороженный, рассматривает круглые, плоские, венчикообразные красные кровяные тельца, разбросанные среди огромного множества белых кровяных клеток, смотрит широко раскрытыми глазами, с дрожащими губами. Такой взгляд бывает у зайца, попавшего в луч автомобильной фары, удирающего, но уже потерявшего надежду на спасение и готового принять смерть.
Наконец Ач оторвался от микроскопа.
- Терике, сделайте еще один анализ.
Госпожа Вернер ничего не понимала.
- У кого? Какой анализ?
Ач немного надавил свой указательный палец. Из ранки, сделанной час назад, выкатилась капля крови.
- У меня.
Вернер побледнела как полотно.
- Этот анализ крови? Чья это была кровь?
- В таких случаях необходимо делать контрольный анализ, - почти плачущим голосом проговорил Ач, - может быть, мы и ошибаемся. Вернер вспыхнула от волнения.
- Это я виновата.
На губах Ача мелькнула слабая улыбка, растаявшая в тихом вздохе надежды.
- Вы, Терике?
Игла в руках госпожи Вернер дрожала. Пальцы Ача с терпеливой покорностью неподвижно лежали на столе. Он наблюдал за тем, как игла вонзилась в мякоть пальца, как сверкнул бугорок рубиновой капли крови и на стеклышке для анализа расплылось кровяное пятно, видел, как Вернер капнула химикалий на эту пластинку, затем склонилась над микроскопом и смотрит-смотрит, не поднимая головы.
Иштван Ач подумал о Кати.
Кати нужно все сказать. Еще сегодня нужно сказать. Он представил себе полный ужаса взгляд Кати, сердцем почувствовал, как она прижмется к нему, будет плакать, обнимать, ласкать его... Кати, что будет с Кати?
- Что-то голова кружится... я прилягу на минуту, - проговорил Ач извиняющимся тоном и еле дошел до дивана, покрытого клеенчатым чехлом. И тут же ему показалось, что он куда-то проваливается, мир становится непроходимой чащей, душной и мрачной.
Приговор
День сменяется днем. Проходит десять, двадцать, сто дней; человек встает, трудится, ложится спать; понедельник сливается с четвергом - и ничего необычного не происходит. А иной раз считанные мгновения переворачивают все.
Мария Орлаи, бледная от волнения, стояла в коридоре терапевтического отделения. Белые круглые стенные часы показывали четверть двенадцатого. В одиннадцать часов она проходила по этому же коридору. Баттоня вышел из третьей палаты. «Я ищу вас, Мария». Они вошли в его кабинет, и, как только остановились, Баттоня прерывающимся голосом спросил: «Вы ведь знаете... Мне незачем говорить об этом... Может быть, разница в двадцать лет не так уж велика... да и нет
