ты сразу уехал, верно? Может быть, тебя даже поджидала автомашина редакции.
- Благодарю за намек.
- Поверь, я не хочу тебя поучать, - спохватившись, оправдывался Йошка. - И вообще, я чувствую, что наш разговор сильно отклонился в сторону. Я ведь хотел только объяснить, что и в этой истории с радием меня занимало одно: как могло случиться, что обвинение выдвинуто против честных и порядочных людей; тот же, кто сделал донос, замешан во всяких грязных делишках, сорит деньгами, груб с больными, легкомыслен с женщинами... Поэтому я нисколько не удивился, когда его арестовали.
- Арестовали?
- Гм. И вы писали об этом.
- Не знаю, что ты имеешь в виду?
- Э, да заговор Кальмана Шалаты и его сообщников, помнишь весной? А недавно мы получили список еще одной группы лиц, причастных к заговору, среди них Норберт Жилле, статс-секретарь от партии мелких сельских хозяев, и его племянник, доктор Эден Жилле, известный хирург нашей больницы. Когда ему все стало уже безразлично, он, между прочим, признался, что на рождество, действительно, хотел украсть радий и бежать с ним на запад. Иначе говоря, получается, что тот, другой врач, не крал, а спас богатство больницы.
- Ты совсем запутал все, - неприязненно проговорил Балинт Эси. -Украл, не украл, этот мерзавец, тот мерзавец; а вывод один: следует вникать и в прошлое человека, иначе не вскрылась бы ни подлость Жилле, ни гнусность Кальмана Шалаты.
Йошка Чорба взглянул на своего друга.
- Ну, разумеется, нужно смотреть, и я говорю об этом, но смотреть с умом и там, где нужно. Не вынюхивать, не допрашивать людей, а узнавать их надо...
- Ладно, Йошка, однако я по-дружески советую тебе, следи все-таки и за другим врачом.
- За ним, беднягой, уже нет необходимости следить.
- Почему же?
- А потому, что ему суждено умереть: кассета с радием, которую он носил на груди, была не в порядке. Он заболел лучевой болезнью. И к тому же этот год - подозрения, травля, волнения... Знаешь, эти вещи могут быть человеку вреднее самых смертоносных лучей. Раньше следовало бы... надо было тотчас же расследовать его дело. И, представь себе, года не прошло, как он женился. И они ждут ребенка.
Балинт Эси побелел, как стена.
- Знаю.
- Знаешь?
Йошка Чорба, пораженный, уставился на него.
L’ultima cena
Tетушки Андраш не было дома. Кати и Пишта в течение нескольких недель уговаривали ее, писали ей, упрашивали ее приехать и родственники из Эгера, наконец Кати достала разрешение, и тетушка Андраш решилась: села на тряский редакционный виллис и поехала в Эгер. Поехала на несколько недель отдохнуть, попить молочка.
Хорошо, что матери не было дома, иначе бы она по первому же движению Кати, по ее походке, по отсутствующему взгляду затуманенных глаз сразу же заметила бы ужасное несчастье. И плохо, очень плохо, что нет здесь матери, что нельзя броситься к ней на грудь и залиться горькими слезами. Приходится одной носить в себе это непомерно страшное, мучительное чувство, представлять себе то, что трудно представить, и бороться с беспощадной мыслью, от которой разрывается сердце.
И хорошо, что когда Кати приходит домой, Пишты обычно еще нет. Потому что, останавливаясь в передней и вешая пальто, она начинает горько плакать. Они задумали купить новый шкаф для передней, трехстворчатый комбинированный шкаф с зеркалом. Зачем он теперь?
Она повязывает передник и идет в кухню, где из нескольких картофелин варит суп. Кладет на тарелку хлеб, соевую колбасу, горчицу, красный лук. На дне тарелки - нарисованные черешни, красивые красные черешни. Когда в этом году поспеют черешни... Расписная фаянсовая тарелка выскользнула из рук Кати и разбилась; Кати, припав к кухонному столу, плачет, плачет так, что вот-вот разорвется сердце. Хорошо, что нет еще дома Пишты, она успеет хорошенько вымыть лицо холодной водой и, до боли сжав руки и стиснув зубы, подавить отчаянный вопль ужаса... И вместе с тем несказанно плохо, что до сих пор нет Пишты, что уходят, пропадают часы, минуты, дорогие минуты из беспощадно малого количества дней...
Она торопливо накрывает стол. В комнатах уже горит электричество, и это снова вызывает у нее слезы. Оно включено с воскресенья - как они были счастливы!.. Голубая льняная скатерть, которую так любит Пишта... Книжная полка! Осколок повредил ее боковую стенку. Пишта сам починил. Из ряда книг выступает альбом с репродукциями. Кати поправляет его. Цветные репродукции картин Микеланджело и Леонардо да Винчи. Несколько репродукций выпадает из-под картонной обложки; Кати нагибается и подбирает их с пола. Самая верхняя- «L’ultima cena» («Последняя вечеря»). Ей снова хочется припасть головой к книжной полке и рыдать, оплакивать того, кого сегодня она еще ждет домой, кто будет ее обнимать и целовать, но кто уже не существует, кого уже ни бог, ни человек, ни молитва, ни наука, ни нежные объятия, ни слезы любви не смогут удержать здесь, на этой земле.
«Каждая твоя улыбка на день продлит его жизнь, каждая твоя слеза унесет у него неделю жизни», - эту глыбу камня обрушила ей на сердце доктор Орлаи, когда в редакции подсела к ней, обняла ее за плечи и поведала ей то, от чего никуда не уйдешь и с чем никогда не смиришься. «Они испробуют все: режим, лекарства, но... - и Орлаи потупила голову. - Проводить тебя домой?» - спросила она немного погодя. «Нет, нет, сейчас мне лучше остаться одной...» Если бы ей предложили отдать свою кровь Пиште, всю, каплю за каплей, если бы ей велели отдать ему свое сердце, свою силу, если бы понадобилось разделить на двоих оставшиеся ей годы жизни... Но одарить его улыбкой, откуда взять ей теперь хорошее настроение и улыбку? Каждая улыбка - день жизни...
Она снова протерла лицо холодной водой. И теперь так будет всегда. Всегда?.. Сегодня десять месяцев, как они женаты.
Кровь застыла в жилах Кати, когда она услышала, как повернулся ключ в замке. В руках Пишты был букет сирени. Они поцеловались в передней. Два поцелуя - на пороге, еще два - при входе в комнату.
- И отдельно еще - за сирень,- проговорила Кати, подавляя в себе крик, и они снова принялись целоваться, ненасытно, поспешно, как бы стремясь возместить поцелуи тех лет, которым никогда не суждено наступить.
Ставя в вазу сирень, Кати могла еще плакать. Плакать можно было и тогда, когда она разливала суп. Могла плакать, пока Пишта мыл руки.
