class="p1">Из терапевтического отделения шла Мария Орлаи.
- Ты что здесь делаешь, Агнеш?
- Ничего, так просто...
- Что Кати?
- У нее мальчик... Здоровенький. Три килограмма.
- Я забегу к ней. Подожди меня здесь.
Через четверть часа Мария вернулась.
- Ты собираешься идти сейчас домой?
- Поздно уже... Пожалуй, я лягу в дежурке.
- Яноша нет в Будапеште, лучше пойдем ко мне. Все равно этой ночью тебе не уснуть.
- Да, вряд ли, - ответила Агнеш и с благодарностью взяла под руку Орлаи.
Они пошли в направлении старой комнаты Баттоня, где теперь на месте облезлой таблички «Главный врач» две именных таблички возвещали, что это квартира главного врача доктора Яноша Баттоня и младшего врача доктора Марии Орлаи. Орлаи обняла Агнеш за плечо.
- Ты знаешь, это самые тяжелые часы, когда мы остаемся в одиночестве. К этому надо привыкнуть. Жизнь и смерть...
- Свершилось, - тихо проговорила Агнеш.
- Да, Кати заснула. Мальчонка ее тоже спит. Нам нечего уже там делать.
- И около Ача нечего?
- И там уже нечего. И это самое ужасное... Всю ночь тебя будет тянуть посмотреть: а что, если все-таки... Нет, это ужасно.
Они вошли в комнату.
Агнеш впервые была здесь. Небольшое, милое, уютное гнездышко, несколько предметов простой госпитальной мебели, двухстворчатый шкаф, два кресла, два стула, коричневый прямоугольный стол с ящиками, диван-кровать, обитый красивой материей; стены голые, только полка уставлена книгами с разноцветными корешками. На письменном столе в вазе цветы. Посредине стола блюдо с печеньем.
- Кушай, Агнеш.
- Нет, благодарю. Не могу, - ответила Агнеш, потом немного погодя спросила: - Скажи, Мария, к этому... можно привыкнуть?
Орлаи села рядом с ней в другое кресло. Она поняла, о чем спрашивала Агнеш.
- Нет, привыкнуть нельзя, но и нельзя принимать так близко к сердцу. На то мы и врачи. Знаешь, Агнеш, я уже три года в больнице и видела очень много смертей. Мой отец тоже был врач... Перед тем как впервые войти в анатомичку, я решила подавить в себе отвращение. Учебный материал и только. Я не должна думать о другом. Мои внутренности выворачивало от формалина. Его запах ел мне глаза, но я старалась внушить себе, что мне все нипочем. Лаборант выловил из ванны с формалином верхнюю часть руки и бросил ее нам - мы могли резать ее, словно восковую модель. Но позднее чем больше я вскрывала трупы, тем ожесточеннее становилась и тем чаще мне приходило в голову: эта рука была рукой человека. Он обнимал ею кого-то. А может быть, эта рука точно так же резала трупы, как сейчас моя рука. А возможно, он мог бы еще жить... Когда я была на четвертом курсе, на лекцию по анатомии нам принесли трупик полуторагодовалой девочки. Ты знаешь, что под затылок трупа кладут подставку. Голова же маленького ребенка непропорционально велика по сравнению с головой взрослого. Этот маленький труп с приподнятой головкой, казалось, сидел на страшной мраморной доске. Делая вскрытие, давая пояснения, профессор вдруг воскликнул: «Смотрите, коллеги! Смотрите, как развивался процесс... Если бы этого ребенка привезли в больницу на день раньше, если бы дежурный врач не ждал утреннего осмотра, то эта девчушка была бы не здесь, а играла и бегала бы... Подойдите ближе. Вот он, позор медицинской науки. Посмотрите сердце, вот оно какое...» С тех пор прошло пять лет, Агнеш, но и через пятьдесят лет я буду чувствовать то же, что и тогда. Мне казалось, я вижу, как ребенок раскрывает глаза, вижу, как она двинула ножками, зашевелилась, раскрыла свои ручки для объятий, видела, как она улыбается... И с тех пор я вижу ее все такой же...
Орлаи подошла к умывальнику, сполоснула руки и лицо холодной водой.
- Не хочешь ли и ты немножко умыться? - спросила она, вытираясь. -Знаешь, я спорила об этом с коллегами. Один из них заявил, что те врачи, которые не могут отрешиться от подобных впечатлений, скоропостижно умирают в сорокалетнем возрасте от коронарного тромбозиса. А я считаю, что тот, кто забудет это, не станет настоящим врачом...
Обе задумались и некоторое время сидели молча.
На стене монотонно тикали старые круглые больничные часы. Пробило полчетвертого.
Иштвану Ачу младшему уже исполнилось три часа. Иштван Ач!.. Орлаи также взглянула на часы.
- Мы слишком серьезно смотрим на жизнь, - сказала со вздохом Агнеш.
- Ничего другого не остается. Жизнь коротка, и для нас все заключено в этом кратком существовании.
- А есть ли в том смысл?
- Такова наша судьба, и мы не можем задавать подобные вопросы. -Орлаи даже немного покраснела. - Не знаю, заметила ты или нет, но я тоже в положении, на четвертом месяце. И я так счастлива, что жду ребенка.
- Я подозревала, но не была уверена.
- Со временем и ты выйдешь замуж.
- Я? Никогда. Я не хочу...
- Прошу прощения. Я не знала, что ты так влюблена.
- С чего ты это взяла?
- Потому что девушки в двадцать четыре года не хотят выходить замуж лишь в том случае, если они безнадежно влюблены... Я приготовлю чай, хорошо?
Агнеш не возражала. Усталая, она неподвижно сидела в кресле и наблюдала за Марией Орлаи, каштановые волосы которой обрамляли ее по-детски кроткое лицо, словно заключенное в изящную раму. Давнее желание охватило Агнеш; когда она еще была девочкой, ей уже было знакомо это чувство: хорошо бы кто -нибудь изобрел такой аппарат, с помощью которого можно было бы видеть мысли и чувства других людей, или еще лучше - такой, который помогал бы передавать свои чувства другому!.. Хорошо бы Мария без слов поняла, как благодарна ей она, Агнеш, за этот вечер, за то, что она узнала, что другого человека, уже созревшего серьезного врача, мучает то же самое, что и ее, благодарна за то, что ей не пришлось сегодня ночью оставаться в одиночестве... Уже в полусне Агнеш сделала несколько глотков чая. Мария подошла к ней и стала кормить ее печеньем, как иногда кормят еще не совсем проснувшихся детей. Она не почувствовала, как Мария подложила ей под голову диванную подушку и укрыла одеялом. Не заметила, что лампа погасла и что там, за окном, в предрассветных сумерках деревья сбросили свой черный ночной наряд, их листва вновь стала зеленой, а черепица на соседней крыше - красной. Не видела и того, как Орлаи выскользнула из комнаты и пошла в больничную
