class="p1">Пишта был в хорошем настроении. Он хвалил ее стряпню. Рассказывал студенческие истории, говорил о своей поездке, о том, что, если бы он не был врачом, он хотел бы стать только журналистом. Как прекрасно, какое большое дело, что Кати имеет возможность все осмотреть, может дать информацию о строящихся мостах, о вновь открытых школах.
- Как-нибудь я провожу тебя, Кати, на объект, который даст тебе репортаж... А знаешь что? Поедем вместе в Шопрон. Я еще никогда там не был. Я хотел бы посмотреть дом Фабрициуса, посетить Леверов. Поехали, а, Катика? И сына нашего воспитаем спортсменом. Мы облазим и исходим Бюкк и Матру. Ладно?
- Ладно... - и вновь она вынуждена вскочить и выбежать в кухню. - Я поставлю воду для чая, - задыхаясь, кричит она в дверях.
- Спасибо, я не хочу чаю, - говорит Ач и идет вслед за ней. Кати сморкается.
- Что-то попало мне в глаз, - пытается оправдаться она.
У Ача беспокойно забилось сердце. Он обнял Кати.
- Мы мало встречаемся с людьми, - говорит он, когда они вернулись в комнату и сели. - Конечно, у нас мало свободного времени. И все же нужно иметь хороших друзей. Ты знаешь моих коллег, Орлаи, Баттоня... Давай пригласим их как-нибудь вечером. Да и с Агнеш ты давно не встречалась. Не будем уподобляться пещерным медведям. Горе свинцовым грузом давило сердце Кати. Каждое слово Пишты содержало разумную заботу и беспокойство о ней. В конце каждой своей фразы он мог бы добавить: «Потому что я уже...»
После ужина они читали стихи. Пишта любил Костолани, В другое время он прочел бы «Надгробную речь», «Деревья с проспекта Юллеи», «Предрассветное опьянение», сейчас же он вообще избегал смотреть на томик Костолани. Он снял с полки Чоконаи, «Песни Лиллы», но и они звучали так печально, что он быстро закрыл книгу.
«Уже прошел, и этот вечер уже прошел...» - подумала Кати, когда Ач, прослушав последние известия, выключил радио. «Нет и не будет больше этого вечера».
- И чего это вы пригорюнились, милейшая Ач? - спросил Пишта и приподнял Кати.
- Ой, я ведь тяжелая!..
- Ну, конечно, как мешок картошки. Ух, ну и тяжесть же я поднял, - и Ач, шутливо причитая, опустился в кресло и вытер носовым платком лицо и шею, однако Кати заметила, что лицо его стало пепельно-серым и покрылось капельками пота.
- Сегодня я дежурная, стелить постель мне, - проговорила быстро Кати и испугалась, заметив, что Пишта печально кивнул головой. Он допустил, чтобы она сама раздвинула тяжелое рекамье, обитое бордовой материей, о котором мастер возглашал, что «достаточно разок нажать кнопку, разок двинуть и - постель готова». На самом же деле по нему нужно было стучать, трясти его и толкать, пока, наконец, ящик и подушки не становились на свое место. С тех пор как Кати в положении, сегодня она впервые занималась этим. Свет ночника упал на лицо Ача. Он лежал с закрытыми глазами.
Кати распустила волосы, на минутку остановилась у постели и стала всматриваться в бескровные губы мужа; потом чуть не воскликнула: «И как же я до сих пор не замечала?»
Ач раскрыл глаза.
- А ну, в берлогу, а то замерзнешь! - строго приказал он.
«Берлогой» они называли Катино место в супружеской постели, согретое ласками гнездышко в подушках.
Голова Кати покоилась на вытянутой руке Ача.
- У тебя затечет рука, Пишта.
- Нет, нет, лежи так. Кати, сейчас - май...
«Не будет у меня берлоги, - подумала Кати. - И берлоги не будет».
Раньше они всегда говорили о том, что, когда поженятся, она будет спать в своей старой девичьей комнате. Однако за ремонт попорченной бомбардировкой мебели запрашивали целое состояние. И они решили, что лучше отдать мебель девичьей комнаты за двухспальное рекамье и устроиться пока в двух комнатах. В большой комнате мама, а здесь, в комнате Пишты, их бывшего жильца, они вдвоем.
«И берлоги моей не будет», - а ведь кажется, словно всегда было так, словно с самого рождения ее место здесь, словно она и не могла засыпать иначе, как в объятиях Пишты, прислушиваясь к биению его сердца.
- Кати, еще только май...
Пальцы Пишты ласково перебирали ее волосы.
- Я очень люблю тебя.
Ач все крепче сжимает ее в объятиях. «Пожалуй, уже и нельзя сейчас...» Кати тоже жарко обнимает его, прижимается к нему всем телом...
- Катика, ты увидишь, у нас будет чудесный мальчик... Я хочу, чтобы у нас был милый, умный сынишка. Хорошо? Кати, что с тобой?
- Ничего... Это так, от счастья... Я плачу от счастья, - и Кати, уткнувшись в свою подушку, плачет горько и неутешно.
Иштван хорошо знает этот плач, стократно слышанный им в суровой тишине больничных палат, безнадежный плач родственников, вызванных телеграммой и впущенных не в приемные часы, даже ночью... Голос, прерывающийся от рыданий и боли. «Ты плачешь от счастья?» - беззвучно спросил он и долгим взглядом посмотрел в лицо Кати, освещенное слабым лунным светом, прислушался к ее прерывистому дыханию. Ач приподнял голову, желая получше всмотреться в лицо жены: ему не хотелось спать; нет, он уже не хотел терять ни минуты. Почувствовав, что у него затекла рука, он, однако, не вытянул ее из-под плеча Кати. «Пусть и боль умрет вместе с нами... О, как дорога и боль, и слеза, как дорого, тысячу раз дорого все, что составляет жизнь».
- Я прожил двадцать восемь лет, - тихо проговорил Ач, и его слова безответно поглотила ночь.
Живи!
Шли последние часы страданий Иштвана Ача.
И здесь же, всего этажом ниже, в родильном отделении лежала Кати. По лицу ее обильно струился пот; искусанный до крови рот молчал даже в моменты мучительных схваток; она то и дело останавливалась в коридорчике родилки и, облокотившись о стену, в перерыве между схватками умоляла Агнеш пойти туда и посмотреть на него... Агнеш сегодня вечером, наверное, уже в двадцатый раз мерила двадцать ступенек, разделяющих терапевтическое и родильное отделения. Она заглядывала в палату, где сегодня ночью вместо маленького ночника, излучавшего синий свет, заливала комнату желтоватым светом большая лампа. Ач попросил, чтобы не выключали свет, и Мария Орлаи без звука включила электричество и взглянула на пергаментное лицо Ача, на его заострившийся нос, на капельки холодного пота, сверкающие на лбу, - этот, вот уже два тысячелетия упоминаемый во всех
