примите во внимание, что в ближайшее время зарплаты не изменятся, эта ситуация надолго. Вы, как я теперь догадываюсь, трудились с отдачей только за те деньги, которых больше нет. Ну, и, кроме того, грядут серьёзные сокращения. Никогда раньше не подумала бы, что речь может пойти о вас.
О чём она? Она решила, что мне просто западло работать из-за потери в жалованье? Это так смешно, что я не сдержалась и хихикнула.
– Смеётесь? – залакированная стрижка раздражалась всё сильнее.
– Нет, – сказала я, – но вы совершенно не так поняли. Я вас понимаю, со стороны всё выглядит погано.
– О чём вы говорите? Что поняли-не поняли и что выглядит?
– Не обращайте внимания. Я постигла – это было последнее предупреждение. Могу идти?
– Ступайте, – тон железный и холодный, ничего хорошего не предвещающий.
Каково было моё удивление, когда, выйдя из «высокого» кабинета, я снова увидела ожидавшую меня Нину Сергеевну.
– Белла, всё настолько плохо?
– Последнее предупреждение, – кивнула я.
– Нет. Я про вашу подругу.
А вот тётя Мотя почему-то всё понимает. Мне захотелось уткнуться в неё и поплакать, но я, конечно, сдержалась и коротко обрисовала сложившуюся ситуацию.
– Боже мой, какой ужас! – разохалась Нина Сергеевна.
Ах, как мы умеем ужасаться, охать, воздевать очи, цокать языком, качать горестно головой… Что мы ещё умеем выражать и изображать? Ой, много! Кроме одного: реально помогать тем, кто в беде. Чёрт, неправа я, неправа! Во-первых, никто не обязан спасать чужих людей – у каждого свои есть, родные. Во-вторых, если денег нет, то это объективная реальность, как можно пытаться стрясти с каждого встречного круглую сумму на чужого ему человека? Это и глупо, и даже непорядочно.
Вера слабела с каждым днём, ей становилось хуже. Об этом я регулярно узнавала по телефону от Аллы Андреевны, не успевая в эти дни заехать к ним. Да и прийти мне хотелось не с пустыми руками, а со спасением. Или хотя бы с частью спасения. Но становилось всё очевиднее, что и треть «спасения» я вряд ли наскребу.
Через день позвонила Олегу.
– Подъезжай, – коротко бросил он, и у меня тут же выросли крылья надежды! Наверное, ему удалось выбить из руководителей-учредителей хотя бы половину… а вдруг всё? Наверное, люди прониклись и, конечно, теперь всё будет хорошо!
На радио я ехала со своей работы по последефолтной вечерней Москве, которая постепенно приходила в себя, продолжала сверкать огнями и звучать автомобильными сигналами, музыкой из палаток и людским гомоном. Столица не собиралась сдаваться бедности, по крайней мере, внешне оставаясь всё такой же яркой, как все последние годы, будто девчонка-провинциалка, неумело накрашенная, надевшая на себя всё блестящее сразу, понятия не имеющая ни о вкусе, ни о мере, но задорная, сильная и нахальная. Чем и брала, чем и восхищала. И ужасала одновременно. Её обманули, ограбили, оставили с носом, но она вам ещё покажет! Ещё станцует чечётку на ваших похоронах. Чьих похоронах? А неважно! На любых, да хоть на своих собственных.
Ничего, прорвёмся! – думалось мне с надеждой на встречу с Олегом, и вид не сдающегося моего города тоже прибавлял сил. Мы ещё повоюем!
На радиостанции мне обрадовались те, кто меня знал, но я заметила много новых людей, разглядывавших меня с кислым интересом: ничего любопытного, одна из бывших зашла навестить прежнюю работу.
Знакомые же наперебой спрашивали, как я, где тружусь, что и как на работе в связи с дефолтом… говорили, как хорошо я выгляжу, что изменилась в лучшую сторону.
Миши среди них не было. Он крайне редко выбирался из студии в редакцию.
– Ребят, Вера Леонова – вот, что сейчас главное, – не очень вежливо прервала я дружелюбный поток. И случилось чудо – через три секунды вся толпа рассосалась. Люди исчезали, отходили, отползали, бормоча себе под нос «да-да, такая беда, ой-ой». Не хочется об этом говорить и думать, никому не хочется, понятное дело. К тому же, будем откровенны, Вера Леонова не звезда эфира, никто по ней плач не устраивает – ни коллеги, ни слушатели.
Ну, и чёрт с вами! Я пошла к Олегу.
– Садись, – он показал на стул напротив себя: сам демократично сидел не за начальственным столом с компьютером, а на месте гипотетического посетителя. Я уселась как второй посетитель.
– Вот, на, – Олег протянул мне… конверт, только большой, не такой, как у меня.
– Это что?
– Посмотри.
В конверте лежали деньги.
– Это что? – думаю, у меня был взгляд дракона.
– Это вместо «спасибо»? Пятнадцать тысяч. Собирал по всей редакции, у многих сейчас швах с деньгами, они вообще не могли…
– Олег! Разве это имелось в виду? Это я хожу с конвертиком, клянчу и умоляю! От тебя требовалось совершенно другое! Неужели ты думаешь, что эти тысячи спасут Верку?
– Не ори! – прикрикнул Олег. – Не смей на меня орать! Я тебе ничего такого не обещал и сделал всё, что мог. Не та ситуация, чтобы всерьёз обсуждать такое там, – он потыкал указательным пальцем вверх.
– Так ты и не пытался? – ахнула я. – Ты банально струсил даже попробовать поставить там, – я, как и он, потыкала пальчиком вверх, – этот вопрос? Боишься вызвать гнев несвоевременной просьбой о человеке, который оказался никому не нужен?
– Не смей! – он стукнул кулаком по столу. Правда, не сильно. Судя по побагровевшей физиономии, я попала в точку: струсил. Ему показалось проще выступить в благородной роли сборщика средств внутри коллектива: «Ребята, кто сколько может для лечения Веры Леоновой! Покажем, что мы – команда, и своих не бросаем!» Как-то так, наверное. Но бухнуть кулаком по столу (только посильнее) там, наверху, и сказать, что раз мы – дикари и у нас так и не заработала нормальная страховая медицина, а работодатели тоже не шевелятся по этому поводу, мы обязаны спасти молодую умирающую женщину, у которой пожилая мама и маленький сын. Нет! Язык присох к нёбу, челюсти сомкнулись намертво, как у бультерьера при укусе. А вдруг бы Они ответили: «Мы думали, ты в курсе, что мы не благотворительная организация. Зарабатывать надо было себе и своим сотрудникам на лечение! – Так ведь дефолт! – Что ты говоришь? А то мы не знали. У нас, между прочим, тоже дефолт. И мы решаем, как спасать радиостанцию, а у тебя в башке что?» Нет, такого он не мог допустить! Он лучше свои пять тысяч в конверт положит (вон они, видимо, купюрами по пятьсот рублей), а остальное наскребёт по всем сотрудникам. Так и сделал, и доволен собой. Ждал от меня благодарных слёз, видимо.
Я с трудом взяла себя в руки и, несмотря на злость, «вернула на лицо выражение» – чай не привыкать. Нечего демонстрировать своё отчаяние даже в виде гнева. Тем более, бессмысленного, бесполезного гнева, не способного ничего изменить
– Спасибо, Олег. Ты и впрямь сделал
