и смотрю на часы.
Роман вчера не привез письмо и сегодня тоже опаздывает.
Я не сразу поняла, насколько эти письма делают мой день. И насколько они мне нужны. Я тереблю пальцы, пытаюсь не накручивать себя.
А вдруг Илья устал? Вдруг он решил: раз я молчу — значит, все, точка? И меня накрывает сожаление: я ведь ни разу ему не ответила. Ни спасибо, ни «я получила», ничего. Что он должен думать?
За поворотом появляется машина. Я замираю. Но она другая. Красная. Не фургон. Плечи опускаются.
Машина останавливается у моего дома, и я хмурюсь. Кто это?..
Из задней двери выходит Илья, и у меня перехватывает дыхание. Что?..
Он находит меня глазами, и у меня все внутри переворачивается. Живой Илья вскрывает старые раны так легко, будто прошло не два месяца, а два часа. Глаза тут же наполняются слезами.
Я стою как вкопанная и смотрю, как он платит водителю, достает дорожную сумку… и я хочу броситься к нему, прижаться, поцеловать, сказать все-все. Но ноги не слушаются. Страх держит крепче. Боль, которую он мне причинил, поднимается снова — свежая, жгучая. Я думала, злость уже прошла. Похоже, нет.
Он стоит на бордюре с сумкой в руке, смотрит на меня, и когда машина уезжает, он мягко улыбается. И я с комом в горле улыбаюсь в ответ. Я так по нему скучала.
Он медленно поднимается по ступенькам. Я спускаюсь вниз. Мы встречаемся посередине лестницы.
— Привет, — шепчет он.
— Привет.
— Я приехал забрать тебя домой, — говорит он, и голос у него чуть дрожит.
Он нервничает.
И вдруг меня пробивает осознание: он и есть мой дом. Илья «Казанова» Мельников — любовь всей моей жизни. Я не понимаю, как так получилось, но я правда не хочу жить без него.
— Долго ты собирался, — выдавливаю я.
У него появляется медленная, очень знакомая улыбка, и он обнимает меня крепко, будто боится, что я исчезну. Я таю.
Наши губы встречаются.
— Никогда больше не уходи от меня, — шепчет он.
— Тогда не заставляй меня, — отвечаю я.
Он целует так, что у меня подкашиваются колени. Он целует как будто всем собой — без защиты, без маски. Я почти забыла, каково это.
— Нам надо поговорить, — говорит он, берет меня за руку и ведет наверх.
— Я знаю.
Его взгляд цепляется за меня, будто он не ожидал такого спокойного ответа. И внутри у меня екает: он приехал не только мириться. Есть еще что-то. Он был с этой художницей? Пульс ускоряется. Я готовлюсь к удару.
Мы заходим в гостиную. Он поворачивается ко мне.
— Сядь, малыш… — начинает он и тут же осекается. — Кать. Мне нужно тебе кое-что показать.
Я опускаюсь на диван, даже не споря. Сердце стучит в ушах.
Он достает из сумки большой желтый конверт и протягивает мне.
— Фото Маргариты Бушуевой.
— Кого? — я хмурюсь.
— Художницы, которую я искал. Это снимки, которые мне прислал частный детектив.
— Зачем мне смотреть, как она выглядит? — я срываюсь. — Тебе мало того, что ты и так меня раздавил?
— Открой, — жестко говорит он.
— Я не…
— Открой, — повторяет он, и в голосе сталь.
Я разрываю конверт и достаю фотографии формата А4. И у меня все внутри обрывается. Это Эля. Я перелистываю одну за другой: черно-белые, цветные, разные места.
— Я не понимаю, — шепчу я, глядя на него.
Он протягивает второй конверт — белый.
— А это… картины, которые я покупал на аукционах.
У меня в голове каша.
— Илья, я…
— Открой, — снова резко.
Я открываю, и у меня расширяются глаза. Я листаю снимки… и узнаю каждую работу. Потому что это мои картины. Мои.
Я поднимаю глаза на него.
— Все это время… — шепчет он. — Столько лет… это была ты.
По спине бегут мурашки. Он опускается передо мной на колени и берет мои руки.
— Это ты звала меня через эти картины, — шепчет он.
Слезы застилают глаза, мир будто поворачивается с ног на голову.
— Это всегда была ты, — говорит он, почти не дыша. — Я чувствовал, что меня к ним тянет не просто так. Катя, ты и есть причина.
Я опускаю голову, меня накрывает.
— Я… я не понимаю… как… — слова не собираются. — Как это вообще возможно?
— Мы с Борей все сложили, — отвечает он.
— С Борей? — я вскидываюсь. — Боря знает?
Илья кивает и целует меня мягко, будто пытается смягчить удар.
Но я как онемевшая.
— Эля вынесла вещи из дома родителей, чтобы спрятать то, что натворила, — говорит он.
Я смотрю на него, не моргая.
— Она продавала твои старые картины с чердака через аукционы под чужим именем. И знала: когда вы с Борей начнете разбирать дом, все всплывет.
У меня в груди тесно.
— Она не учла только одного, — продолжает Илья. — Что один коллекционер, я, помешается на этих работах и наймет частного детектива, чтобы найти автора.
Я хватаю воздух ртом.
— И у нее бы все получилось. Если бы она не захотела выжать из этого максимум — славу, деньги, громкое имя. Поэтому и согласилась на встречу… с мыслью меня очаровать.
Я закрываю лицо ладонями.
— Илья…
Он притягивает меня к себе.
— Прости, любовь моя. Прости.
Я отстраняюсь, и мысль ударяет, как молния.
— Сколько ты заплатил за эти картины?
Он выдыхает и отводит взгляд.
— Примерно… 500 миллионов рублей.
Я закрываю рот ладонями, глаза круглые.
— Ты ненормальный! — вырывается у меня. — Даня был прав: у тебя денег больше, чем здравого смысла. Они же… ужасные, Илья.
У него сначала каменеет лицо, а потом он вдруг смеется — тихо, искренне, как будто с него свалили бетонную плиту.
— Я бы тебе их бесплатно отдала, — фыркаю я сквозь слезы. — Да я бы доплатила, чтобы ты их забрал.
Он смеется уже в голос. И на секунду становится легче дышать. Но тут мне вспоминается другое.
Я резко встаю.
— Подожди. А Эля?..
Он замолкает. Взгляд темнеет.
— Илья. Эля?..
— Ею займутся полицейские, — отрезает он.
— Нет… — у меня все сжимается. — Я не хочу…
Он берет мои руки.
— Про Элю поговорим в понедельник, — говорит твердо.
— В понедельник?
— А сейчас… — он целует меня в щеку, потом в губы, — я хочу говорить про нас.
Еще поцелуй.
— Можно мы сначала починим нас, а потом будем думать о твоей… ведьме-сестре?
Я фыркаю и невольно улыбаюсь. Слышать «ведьма» из уст Ильи Мельникова почему-то смешно.
— Тебе смешно? — он тоже улыбается, прижимая меня к себе.
— Это просто подтверждает то, что я всегда знала.
— Что именно? — он улыбается мне в губы.
— Что ты идиот, — говорю
