лепешки.
«Мое новое лиловое платье!..» — бормотала бедная женщина, у которой, может, это платье было единственной радостью в жизни.
И все же — Элоди почему-то хотелось взорваться хохотом, мочи не было. Какие они все мальчишки. Даже если им ноги отрезают или коров гонят в ночь, нарушая закон. Или носятся с блокнотом над гнилушками, не замечая, что теряют одежду…
Где же его носит?.. Остыли уже креспели…
И она часть всего этого. Не наблюдатель, а… часть. Как странно и хорошо.
— Стреляли, — Оуэн гордо расправил плечи, на сей раз осторожно — чтобы не культя не соскочила с лавки. — Но не попали. А я прыгнул в воду, доплыл до лодки, перерезал канат…
— Ты же говорил, что голыми руками, — напоминает Падди, поворачиваясь от огня.
— Ну, у меня был нож. Это почти то же самое, — отмахивается Оуэн.
Вот как есть мальчишки.
— А ты будто не видел! — очнулась Грания и таки отобрала у мужа сковороду, вытряхнула лепешки в миску.
— Не видел. Темно было.
— И стрелялся?
— Да где стрелялся! Дермот на берегу остался, а мы с Лиамом коров везли, в море, по-тихому… А-а! Ну, за что ты меня бьешь, Гранни⁈. У меня ребра сломаны — доктора не слышала⁈. А-а! Она горячая — ожоги будут!
— Ты! Только попробуй еще хоть раз заняться контрабандой! Я тебе запрещаю, Патрик — слышишь⁈.
Рыжему Падди удалось сбежать от грозной жены со раскаленной сковородкой, разжившись горячей лепешкой и — вероятно — наливающимся синяком на спине. Грания бухтела под нос что-то злое, и вмешивала последнюю порцию лепешек.
Интересно: вот это — любовь? Что это такое, вообще?.. Но определенно — быть свидетелем этой драки, или как ее назвать, Элоди стыдно не было. Да и Эй спокойно дымил трубкой. Мойра же не выдержала и вернулась к рассказчику дня:
— А что потом?.. С лодкой?
— А потом, — Оуэн загадочно улыбнулся, — мы её продали. И купили виски. И пили три дня.
— Три дня? И неужто никто вас не нашёл? — долетел веселый голос от двери, и все вздрогнули, оборачиваясь. Грания даже уронила сковородку, едва не себе на ногу. И взорвалась гневной тирадой по поводу испорченного завтрака и пола.
Элоди и оборачиваться не понадобилось — уж этот голос через нее пророс, как камни в буррене.
— Эдмон!
Мокрый, уставший, грязный. Такой — что и его надо окунать с головой в ту дождевую бочку во дворе, где мылись Падди и Эй. Вернулся…
Она подскочила, глотая слезы радости, но, конечно, нога подвела, и ведьма упала прямо на плечо Падди. Тот невозмутимо поддержал ее локоть, бормоча с полным ртом:
— Сумасшедшие Хейлы…
* * *
— Эдмон! — она все равно полетела вперед, навстречу, и на сей раз он успел подхватить хромую жену, и закружить, смеясь от счастья.
Как для него мало надо.
— Эль…
И мир померк в ее смехе, в этом кружении. Она такая живая, теплая, настоящая.
— Зашибете, сасанахи, — проворчал Падди, одергивая его за плечо. — Садитесь уже.
— Да мы сейчас пойдем… — возразил Эдмон, лишь чуточку отстраняясь от своей сладкой ведьмы, чтобы опустить на землю, потому что кухня у Падди и вправду перенаселена.
— Милый, идем, твой завтрак остыл уже совсем, эти ирландцы едва не сожрали твою долю креспелей!
Слишком перенаселена. И самое худое — что тори здесь. Но разговор у них шел такой забавный, что Эдмунд не посмел прервать. Ни чтобы побранить раненого, ни — чтобы предупредить. Подумать только — он угонял английскую лодку в платье Грании, пока Падди тайком вез с берега коров!
Что за дикие нравы в Ирландии. Хорошо, что Ривз остался с лошадьми. Хотя и хохма такая, что и Карл Второй бы отвалил кошель золота, только бы тут постоять пять минут. Живот надорвать можно…
Оуэн сложил руки на груди, опасно покачиваясь на табуретке и то и дело поглядывая на Мойру, заломившую руки с «какая любовь!» и не отводившую от них с Эль взгляда:
— Нашли бы. Но у нас была ведьма. Своя, местная. Она туман нагнала — англичане три дня в море промаяслись, а мы… отдыхали.
Оживший за одну ночь повстанец многозначительно посмотрел на Элоди, повисшую на его, доктора, шее. Она рассмеялась в ответ на явное внимание присутствующих и подняла бровь:
— Это была не я. У меня другие методы.
— А какие? — тут же полюбопытствовала Мойра.
— Ну, если бы я была там, — Элоди задумчиво вытащила теплый компас из-под его рубахи, открыла — стрелка показывала на стол, — то и мой доктор Хейл тоже бы был, а он… — она перевела взгляд на него и стало на душе совсем легко от ее лукавой улыбки, — заставил бы их весла светиться. И суеверные сасанахи сами бы бросили лодку и спасались вплавь.
— Светиться? — не поверил Падди. — Да он же сам — сасанах!
— А вы спросите солдат, — пожимает плечами Элоди. — Они уверены, что доктор Хейл — фейри. И, возможно, правы.
Грания, которая всё ещё злилась из-за платья, лепешек и пола, и уже работала метлой, вдруг фыркнула и расхохоталась.
— Сасанах — фейри! Ну надо придумать такое!
— Слухи такие и вправду ходят, — услышал Эдмунд за спиной голос, и ему показалось, что волосы на затылке встали дыбом. — Доброе утро, миссис Падди. Хорошо у вас тут — веселее, чем в пабе. Найдется местечко для бедного сборщика ренты?
* * *
Глава 37
Я ненавижу
Я вижу, как она горит в ваших глазах —
Ненависть.
Она приносит несчастье, и я ненавижу
Ненависть.
мюзикл «Ромео и Джульетта», 2001.
Элоди вскрикнула одновременно с Мойрой. И выпустила из ладони светящийся на груди Эдмона теплый компас.
Падди и Эй вскочили на ноги. Оуэн тоже было вскочил и даже удержался браво за стол, но Мойра вовремя потянула его обратно сесть. Тори грохнулся на табурет, и тот глухо скрипнул.
— Кого ты привел, треклятый сасанах⁈ — взревел хозяин дома, а его жена, уже сбросив лепешки в тарелку, застыла грозным изваянием со сковородкой у руках вместо метлы.
Элоди всем прижавшимся к мужу существом слышала, как глухо ударилось под ее рукой его докторское сердце. Замерло, п потом забилось часто-часто и совершенно
