человеком. Ведьма малодушно схватилась за мужнин рукав.
* * *
Когда люди умирали на улицах от чумы как мухи, и он мог лишь сваливать тела в кучи, чтобы сжечь, потому что ничего уже нельзя было сделать, когда они с Гаем в этих уродливых масках несли больным очередные микстуры по опустевшим дворцовым коридорам, понимая, что все, что в их силах — это лишь облегчить их мучения, когда он держал руку Гая, когда горел дом Маргарет, а он не успел именно потому, что сидел у постели угасающего друга и узнал о пожаре слишком поздно…
Он чувствовал то же самое.
Бессилие.
Что бы ты ни делал, все идет своим чередом, и исправить ничего нельзя. Ненависть — она сильнее добрых намерений, так же, как чума и огонь — его снадобий.
Все, что он смог сделать — это удержать дрожащую от гнева Эль. Что бы она ни сделала под влиянием ненависти, которая перекидывается между людьми, подобно заразе, она потом пожалеет. И станет безутешно рыдать и твердить о проклятии камней. Потому что она не такая.
А Джонатан Ривз, словно и не догадываясь, какой огонь он разжег в сердцах этих людей своим появлением, хвалит блины Элоди.
Он бессилен, но все, что ему остается, все, что ему всегда оставалось — это идти дальше и скрывать, насколько плохо на душе. И погладить ее дрожащие пальцы на собственном локте.
— Вот как, — потому ответил он в тон Ривзу с самой что ни на есть светской улыбкой, — вы попробовали их первым, Ривз, и я вовсе не уверен, что прощу вам подобное. Мою жену зовут Элоди Хейл — вы же видели нашу запись о браке, не мелите чепухи.
Элоди издала тихое восклицание, когда он подхватил ее за талию, чтобы помочь добраться до стола мимо Падди. Блины пахли ею — молоком и медом, солью и тимьяном — а она пахла блинами. Тимьяном и солью, молоком и медом.
Почему мир не может быть так прост.
— Ты с ума сошел, — успела Эль шепнуть, — они не простят.
Эдмунд горько усмехнулся ей в ухо:
— Похоже, такая у меня судьба. Полоумного доктора.
Возможно, она что-то такое учуяла, потому что, отстранившись, внимательно заглянула ему в лицо и прищурилась. Эдмунд улыбнулся, насколько мог, жизнерадостно, и чмокнул жену в щеку, перепачканную мукой.
— Мистер Ривз умолял меня попробовать твоей стряпни, милая Эль. И теперь — хватает ее первым! Подумай только!
— Ох, не преувеличивайте, доктор! — расхохотался Ривз. — Вот, берите, пока я не сожрал все то, что заботливо отложила вам жена. Очарован, миссис Хейл, — кивнул чиновник ведьме.
— Хотела бы я сказать то же самое в нашу первую встречу, — ядовито парировала Эль. — Или вторую.
— Хотел бы я сказать, что мне дико жаль, но я не гуманист, миссис Хейл. А реалист и прагматик. Так что вы скажете в защиту вашей деятельности, Оуэн из Коннемары?
Глаза Оуэна нехорошо потемнели, а кулак взбешенного Падди опустился прямо в дюйме от виска Ривза на стол.
— Надоело! Мало тебе моих денег, кровью выстраданных, королевский пес⁈. Развалился, будто свой, и беседы ведет!
— Не трогай его, Падди, — посоветовал Эй, снова затягиваясь трубкой и пуская колечко дыма аккурат в лицо Ривзу. Взгляд у потомка лендлорда был тяжелый, немигающий. — Говорят, кто отведал лепешек фейри, забывает их облик.
Глотнув дыма, Джонатан Ривз закашлялся, вынужденный отшатнуться. Каких лепешек фейри?.. Они все свои легенды на коленке сочиняют⁈. Народ Эри непокоренный!..
Сколько можно ненавидеть, сколько можно смотреть на бессмысленные смерти⁈.
— Эй!..
— И что нам пользы с того? — тем временем проорал Падди. — Ведьму я ему и даром отдам, раз она французская девчонка, а не богиня, еще и протестантским браком сочеталась! Пусть забирает и валит прочь! И сасанаха своего. Он мне вот уже где!
Рыжий фермер провел ребром ладони по собственному горлу, красному в пупырышки между рыжими неухоженными щетинами.
— А мы пойдем следом и сожжем траву под их ногами, — встрял Оуэн, снова порываясь встать.
Элоди отвернулась, поджимая губы. Можно биться об заклад, что сдержать слезы ей было непросто. Эдмунд не питал иллюзий насчет признания их деревней, потому что видел сотни раз, как это признание рассыпается в прах, но она… она надеялась. Что признание — это быть человеком.
Это все было бы смешно, если в первую очередь не было бы страшно. Эдмунд знал, что должен что-то сделать и сказать, или — хотя бы — подхватить ведьму на руки и увезти отсюда куда угодно. Хоть в дом на край света, хоть к дверям вникуда, хоть в Лимерик или Эннис… Только куда сбежать от ненависти человеческой, которой нет оправдания и прощения, которая разрушает тех, кто ненавидит не меньше тех, кого они готовы убить?..
Но не успел. Потому что Ривз закончил кашлять и авторитетно сообщил:
— Если бы вы не искали пользу во всем, Падди, то не скопили бы столько хозяйства на ферме и не платили бы такую внушительную ренту. Не в интересах короны превращать исправного налогоплательщика в своего врага, даже если он вынужден быть не до конца честным.
Падди потерял челюсть на месте и задохнулся, вылупил на Ривза глаза.
— Что касается вас, Оуэн, согласно моим сведениям, беглый тори — сильный воин и бегает не в пример королевским солдатам: упрыгал в поле, бросился в море, несмотря на пулевое ранение. Я же вижу лишь калеку с бледным лицом. Вы ведь из Коннемары, я правильно запомнил? И в церковных записях о рождении детей наверняка найдется ваше имя? Лет так сорок назад?
Оуэн пробормотал:
— Тридцать семь…
— Тебе тридцать семь⁈ — подала вдруг голос Мойра. — Так много⁈.
— Много?.. — воинственный тори совсем растерялся.
Эдмунд хмыкнул. Мойра снова спасла ситуацию, сама того не подозревая. Девушка казалась ошеломленной всем этим куда больше, чем присутствием Ривза и обещанием скорых смертей.
— Мне двадцать всего!
— Ну и что с того, что ты раскудахталась, Мойрин?
— Да потому что… потому что… — Мойрин обнаружила на себе слишком много красноречивых взглядов и замялась.
Ривз расхохотался.
— Тогда будем считать, что Оуэн из Коннемары заехал проведать соседей… у которых крал когда-то новое платье, — Ривз вдруг расхохотался. — А ведь я слышал эту историю из уст англичан в Лимерике, Рич Уорнз принимал участие в той
