в «Забияке» сегодня? Далеко до клифов идти, и я ног не чую.
— Нечто большее?..
Скрипнули петли окна наверху, квадрат света дернулся. Эдмон открыл глаза и обернулся. С чердака махал Эй о’Бриан.
— Доктор! — приглушенно позвал ирландец. — Это вы?
Эдмунд напрягся, не отпуская локтя хромой жены.
— Что-то с Падди?
— Без изменений. Но, доктор Хейл. Спасибо тебе. Что не бросил его.
Эдмунд опустил взгляд на Эль. Она улыбалась, глядя на него, и дождь стекал по ее лицу.
— Молодец мой доктор Хейл, — прошептала ведьма с гордостью.
— И вам, миссис Хейл. Двойное «Э». Спасибо вам обоим.
А затем Эй закрыл окошко. Задул свечу. И квадрат света в траве исчез.
Эдмунд только теперь и выдохнул. Почесал затылок.
— Неожиданно…
— Да почему же. Ты нравишься Эю с самого своего первого дня, — усмехнулась Эль. — Наверно, хотя бы он бы траву под нашими ногами жечь не стал, но я рада, что нам не нужно проверять… А у тебя в «Забияке» есть лунный свет?
И они побрели вперед. Он бы подхватил ее на руки — потому что не дело ей босой ноге в повязке ступать в эту жижу, но сил даже брести хватало с трудом. Так что он просто прижимал локоть крепче.
— Он у меня есть и в сумке. Немного, правда.
— Так зачем нам тогда в «Забияку»? — спросила Эль. — Давай сюда.
Он остановился, недоумевая. Ведьма рассмеялась. Пьяница она, а не ведьма.
— Да я шучу! Правда. Пойдем, мой доктор Хейл, ты совсем устал.
И они прошли еще немного. До того самого куста, за которым прятались прежде. Дождь, ветер, зябко. В «Забияке» огонь давно не разводили. И сил нет никаких… Нет, чтобы взять коня… Но за ним далеко возвращаться. И Ромашка осталась…
Прямо таки знобит. Может, и вправду лунного света выпить? Замок Дунагоре светится окошком в башне. Там сидят их враги, которые и не враги будто. Так. Люди. Со своими правдами и неправдами. Как они.
— Если бы я слушал себя, Эль… Грейвз был бы мертв и на зубоскала Ривза… я бы тоже поднял руку, когда он смеялся и подначивал ребят. Дурак. Я этого хотел. Всем сердцем. Поэтому нет: слушать свое сердце — это не самое правильное, что может делать человек. Не делай этого.
А дом где-то на пол-пути туда. Так далеко. Эдмунд стиснул зубы и не стал останавливаться.
— А кто… не хотел? — спросила Элоди тихо, задумчиво натягивая волосы на его запястье и отпуская. — Поднять руку на дураков, которым все равно?
Маленькая отважная ведьма не сдавалась и хромала вперед рядом.
— Может быть, Бог. Не знаю. Я не богослов.
— Брось, Эдмон… чтобы говорить о Боге вовсе не надо быть богословом. Думаю… он рад, если мы это делаем.
Она положила голову ему на плечо. Идти приходилось медленно, чтобы это было возможно, и обнимать ее за талию, чтобы не упала. И пусть хотелось спать, и пусть трясло, но такой прогулке он позволил бы не кончаться до самой смерти.
Просто идти вместе и говорить. Без солдат, обязательств, ненависти, страхов…
— Знаешь, — засмеялся он, вычвакивая сапог из грязи в очередной раз, — после нашей первой встречи я примерно так и думал о твоих делах с Богом.
— Как?
— Что ты — не про мрачные церкви. Что Бог для тебя — это небо и клиф, а не латынь и проповедь.
Элоди помолчала. Они шли и шли, и горка оказывалась не такой уж и страшной. Голова жены по-прежнему покоилась на плече, и будто и не так тяжело. Или это дождь все смывает. И падающая темнота ночи.
— Ты знаешь, кто такие катары? — спросила она ни с того, ни с сего.
— Слышал, их называли еретиками?
Эдмунд был осторожен в ответе. К тому же, строго выражаясь, он и сам стал еретиком, проехавшись рядом с коровой, обвешенной гнилушками и объявив себя фейри. Или после той же ночи с драконьей джигой. Это вообще растяжимое понятие — «еретик».
Скорее нажитое догмами церкви, чем словами Писаний. А церковь… Может, он и не задумывался бы о ней и не замечал всяких Уэллсов, подобно Джонатану Ривзу, если бы не женился на католичке. И теперь он бы в нее ни ногой. Даже из уважения.
Точно еретик.
— Там, где я родилась… Деревня при замке Каркассон… замок в прошлом вынуждены и были сдать католикам последние альбигойцы. Нам в детстве казалось таким дерзким и отважным представлять себя ими. Лазить на стены, да и на коровах скакать по холмам, — она засмеялась воспоминаниям.
Да, скакать на корове она умеет. И в этом и вправду есть нечто языческое.
— А бабки нам кричали: «Язычники!.. Нельзя играть с Богом!» И драли уши. А теперь я кто? Как есть язычница… хотя и враг-католичка для того же Уэллса и Ривза. Да какая там католичка?.. Ведь меня хотели казнить за ведьмовство, даже если оно не настоящее?
Да попробовали бы они ее казнить! Эдмон сжал ее руку сильнее и поцеловал куда-то в промокшую повязку на спутанных волосах.
— Мойра говорит, Богу все одно… Не знаю. Он же не может совсем не иметь мнения, да? И правда — только что-то одно. Но именно пока я была ведьмой… Мне кажется, будто бы я прямо-таки узнала, что он думает. Бог, я имею в виду. Почувствовала. Странно, да? Среди людей и собственных чувств сложно услышать, в соборе, где говорят красиво и непонятно, но если рядом океан, небо, трава… В тихом ветре — будто его голос, когда он гладит по щекам и шепчет «все будет хорошо». Думаешь, я еретик?.. Как катары? Или как фейри?
Эдмунд вздохнул. Он верил в науку. В доброе начало. Бог для него был скорее некой силой, движущей законы, которые еще предстоит открыть. Устроителем порядка. Но вряд ли кем-то, кто говорит в ветре. Или сидит в камнях. Или имеет мнение.
— Не знаю, свет мой Эль. Я не уверен, что Богу есть дело до того, еретик ты, фейри или католичка.
— Как ты можешь говорить такое⁈ — живо возмутилась Эль. — Ты его спрашивал?
— А ты?
— Спрашивала. Тысячу раз!
— И что он тебе сказал?
— Я… не знаю. Он прислал мне тебя. И ты мне сказал. Что я человек, который
