холмов долетали обрывки промозглого ветра, и тогда особенно ощущался под волосами бритый затылок: зябким холодком. Квадрат света из окошка на чердаке одиноко и неровно падал в траву.
Все, на что оставались силы — это видеть, слышать, ощущать. Держаться за локоть Эдмона, а ему — держать ее.
— Джонатан, — пожал протянутую правую руку Эдмона Ривз. — Зовите меня Джонатан.
Лучше бы им никогда не довелось его снова звать. Джонатаном ли, Ривзом ли, сборщиком ли ренты.
Слишком он был… скользкий. Непредсказуемый, пугающий. Ривз, конечно, процитировал прекрасное стихотворение про остров, и даже поступил в согласии с ним — остался. Мало того — она работала с ним бок о бок над…
Элоди Хейл зажмурилась и потрясла головой. Страшно подумать, над чем. После сожженной в огне ноги она надеялась, что больше не увидит ничего подобного. Повезло, что Ривз был когда-то военным и умел шить раны, да и бесстрастно прижигать ампутированные конечности ему тоже приходилось. Ей оставалось лишь обезболить, как в прошлый раз, пусть и нельзя было петь гимн вслух. Ривз действительно пригодился и действительно не сделал ничего предосудительного ни сейчас, ни — на деле — тогда. Но…
Но Элоди Ривзу не доверяла, ни на йоту. И предпочла бы держаться подальше.
Англичанин с трудом взгромоздился на коня. И хохотнул чему-то своему, качая головой. Конь даже всхрапнул, загарцевал под всадником по слякоти, и брызги полетели ей на подол, Эдмону на колени и сапоги.
— Меткое они дали вам прозвище, Хейл. «Полоумный доктор». Полоумный доктор и французская ведьма — кто еще смог бы засесть в сердцах этих диких ирландцев? Признаюсь, я не слишком верил, пока не увидел. Этот день останется в моей памяти навсегда.
Он приложил руку к груди и не то насмешливо, не то светски поклонился, сверкая зубами.
Элоди внутренне лениво возмутилась. Где ж они засели в сердцах? Им бы «траву под ногами подожгли», если бы не случившаяся трагедия.
А пока она елозила больной ногой в повязке по этой самой пушистой, как шерсть Бесенка, траве. И наслаждалась непромокаемым сапожком на второй. Совсем сухо внутри. И так от того хорошо.
— Если решите сделать этот день достоянием общественности, передайте мой поклон королю, — усмехнулся Эдмон, уютно согревая ее правый бок своим левым. — Он станет смеяться, полагаю. А станет смеяться — не будет карать.
— Вы отлично постигли науку придворной жизни, — не то похвалил, не то подшутил Джонатан Ривз. — Будь дураком — и никто тебя не тронет.
— Как видите — тронули. Иначе я не оказался бы здесь.
— Признайтесь, Хейл, вы ведь этому только рады, — Ривз коснулся полы шляпы, глянул Элоди в глаза снова тем самым пронизывающим взглядом и ощерил зубы в улыбке: — Вы нашли здесь жену. До встречи, миссис Хейл, — он пришпорил своего коня и сорвался с места.
— Надеюсь, ее не случится, — прошептала Элоди вслед растворяющемуся в сумеречном дожде чиновнику. — Думаешь, он винит себя? Ведь если бы он не пришел…
Эдмон посмотрел на жену, потом в спину Ривзу и в круп его коню, коротко и устало расхохотался:
— Он⁈. Не-ет, уж точно не Джонатан Ривз! — и через мгновение спросил осторожно: — А что… насчет тебя?
Даже робко. И Элоди удивилась. Что ей даже не пришло в голову верить в обвинения отчаявшейся Грании Падди. Прислушалась к ощущениям и, пораженная, отвечала:
— Нет.
— Я очень надеялся на это, — сказал он совершенно серьезно, глаза в глаза. — Почему ты поверила, что прокляла Грейвза, но насчет Падди — нет?
Она задумалась.
— Наверное… На сей раз я не была в ярости. Вернее, пожалуй, немного… Но не из-за них. А из-за того, что оно в мире вот так… Ривз в состоянии цитировать такие стихи, но не защитит слабого, когда может. Падди — отличный парень, но злость застилает ему глаза, и тогда он готов убивать… Так не должно быть, понимаешь? Что, если бедная Грания теперь останется вдовой? Это ведь тоже несправедливо. У нее остался только Падди.
Доктор ее обнял и устроил свой подбородок на ее макушку.
— Мир в принципе несправедлив и жесток, Эль. Ты же знаешь.
— Это ужасно, конечно, но… я не желала им этого. Я очень не желала им этого. Капитану правда пожелала, но им — нет… — Эль вздохнула и потеребила его рукав. — Что с ними будет, Эдмон?
— Оуэн встанет. Если перестанет строить героя перед Мойрой. Даже, возможно, в обещанный тобой Дермоту срок. А Падди… насчет Падди — все в руках небес. В любом случае… резать коров он уже не сможет. Надо же… обещание лечить его до самой смерти приобретает совсем другой оттенок теперь.
Эдмунд устало провел рукой по лбу, с наслаждением подставил лицо навстречу холодным брызгам измороси.
Обратно на ферму идти не хотелось. Элоди последовала его примеру. В сером сумраке, причудливо подсвеченном окошком чердака, дождь казался теми нитками из песни про Полуночный рынок.
Там можно продать все свои печали, потому что их так тяжело носить. Да и не нужно…
Отряхнулись и живем дальше. Налегке.
— А ты? Кажется, ты впервые за долгое время не боишься смерти пациента, — поймала она губами пару освежающих капель, мелких и сыпких, как пыль.
Мягких, как ее волосы. Она усмехнулась, а Эдмон будто бы тоже удивился.
— Наверно… ты права. Странно… Я бы хотел… чтобы Падди жил. Но признаю, что это не в моей власти и… впервые со времен чумы мне с этим спокойно.
Им спокойно с тем, что они не боги, а люди. Как хорошо.
— Я так рада, Эдмон. Так рада…
Они просто стояли и позволяли ленивому дождю умыть их лица от всего, что они не должны нести. Страхи — вот наши самые большие и сильные враги. Перед тем, что было, чего не было, что будет и чего не будет.
Как глупо. Как по-человечески.
* * *
— Я поняла… — сказала Элоди, совсем мокрая и взъерошенная теперь, — наверно, я пойму это еще не один раз, и снова будто впервые… Держаться отшельником — к несчастью, но и себя забывать… негоже. А услышать собственный голос среди толпы — непросто. Но необходимо, или… став своим, ты потеряешь себя.
— Может, это и не собственный голос, а нечто большее? — спросил Эдмон и потянул ее прочь. — Переночуем
