— тогда, когда она просто идет, и не ждет и не ищет чего-то великого. Ты всю жизнь пытаешься отпустить и бросить, а потом вдруг раз — и груз испаряется. Просто потому, что идешь.
'За выбор любой, — усмехнулся старик, —
ты платишь своею судьбой.
Холм позади и холм впереди
Будут навечно с тобой'.
Ладонь Эдмона стала дрожать все судорожнее, мокрее, он застонал, заметался, забормотал под нос…
На сей раз песня селки не сработала. Снова про драконов и огонь, и про Маргарет и Гая, ни дорога меж холмов, ни уговоры и объятия не помогали. Так что пришлось прибегнуть к крайним мерам. Сдернуть одеяло и растирать как следует остатками лунного света из его саквояжа. Молясь о том, чтобы помогло сбить горячку. Эдмон быстро очнулся, впрочем, продолжая нести всяческую ерунду, на сей раз — милым мурчанием: будто с первого поцелуя верил, что у ведьмы волшебные руки и мечтал об этом моменте, и что теперь он ее в ответ, и пусть она снимает одежду… А она ругалась, что он еще тут что-то себе воображает в таком состоянии. И что только ему все воображать, а нет, чтоб заботиться о себе, как человек! И била его по сонным шаловливым рукам, укладывая и продолжая это непростое действо.
Позже — по настоянию доктора, вернувшегося к разуму — они оба пили отвар ивовой коры, чтобы дать телам жидкость, и лежали вместе в той самой узкой кровати, обнявшись, чтобы дать телам покой. И ей не было холодно то ли потому, что он весь горячий и больной, то ли просто потому, что просто был рядом. И пахло кисловатым потом болезни, торфом из очага, их общим тимьяном и дождем. И Элоди так устала бояться, что просто заснула вместе с ним.
И они шли по дороге между двух холмов, взявшись за руки, до самого утра. Обсуждая Паре, и Бога, и морских лошадей, и призрачных всадников, их оседлавших…
Утром жар спал, оставив в докторе кашель, больную голову и мертвенно-бледную слабость. Едва она расхлопоталась у огня, зашел Эй и привел Ромашку в поводу. Еще принес немного мяса и сыра, и даже ячменный грубый хлеб. Потоптался на пороге, крякая и не зная совсем, что сказать. Элоди предложила ему овсянки, и мужчина согласился. Слабого совсем Эдмунда она кормила с ложки, запретив вставать, а Эй сидел на полу, крошил хлеб в миску с кашей и рассказывал байки об Аранских островах.
— На Инишморе нам довелось в этот раз увидеть селки. До того, как наткнулись на Оуэна.
— Селки?.. — прищурилась Элоди, а Эдмон вытянул шею во своей подушки, из-за чего жестоко раскашлялся, и каша с ложки шлепнулась ей на колени горячей плюхой. — Эдмон! — принялась оттирать ткань.
— И что… — прохрипел неугомонный доктор, совсем не заметив ее возмущения, — похожа она на Эль?
И чихнул. И закашлял, давясь слизью.
— Эдмон! — пришлось прикрикнуть снова, отложить ложку и поскорее плеснуть ему отвара. — Тебе молчать надо!
И он кашлял и пил, и Оуэн терпеливо ждал, пока откашляется, и пока она его напоит, и невозмутимо жевал свою кашу. А потом подмигнул:
— А ты ее и спроси. Может, она того — пока ты спишь, к нам и приплывала, доктор, — подмигнул Эй любопытному глазу больного.
Вот мальчишки, в самом деле. Элоди всплеснула руками, заявила, что тогда она пойдет доить и поить Ромашку, а эти двое вовсе не смутились и давай дальше болтать. Ладно уж. Доктор не станет себя загонять насмерть — знает, когда выставить этого друга. Но безумец какой! Сладу нет. В могилу ее сведет!
— В первую ночь это и случилось.
— О, в ту ночь она точно была со мной. Я видел.
А она застыла за стенкой и слушала, краснея. Первая ночь — это когда играли в пабе драконью джигу. Это когда все началось. Или оно началось раньше, а тогда просто… прорвало. Он снял с нее платье, она с него — рубашку. И… да, он растирал ее, чтоб не заболела, точно так же, как она теперь…
Мечтал о ее «волшебных руках». Ненормальный. Полоумный доктор… А сегодня ночью это он требовал, чтобы она сняла одежду и безуспешно размахивал руками. По усталому телу, так и не пришедшему еще в себя, разливалась волна нежности, перемежаясь с веселым хрюканьем знакомым мотивом:
А он нес имя и обещанье,
И свой милый дом, что ему пока незнаком.
Кивнув с улыбкой, указал я
В закат, горящий зеленым огнем:
'Дорога меж двух холмов, — шепнул, —
Заберет ненужный груз.
— Прямо всю ночь⁈. Ого, доктор!
— Нет, ты не так понял… — и снова жуткий кашель. — Я ее довел до дома, укутал в шкуру… — Эдмон замер, будто громом пораженный, — и оставил, пока не проснется, снаружи мерз…
— Вот! Видишь! Это перед рассветом и было. Туман лёг — носа не видать. И вот сидим мы у огня на берегу, дубнем, ждем, как развиднеется, и лодки можно будет вывести, и тут Лиам и говорит: «Глядите».
— И что?
Он снаружи мерз. Милый, бедняжка… «Я не железный»… Чтобы ее не тронуть, такую безудержную. Элоди заткнула рот кулаком, чтобы не выдать свое присутствие неуместным писком умиления и стыда.
— А ничего. Тюлени вышли на камни. Штук пять. И один — белый, как пена. Лиам говорит: «Сейчас шкуру сбросит — и пойдёт плясать». А Падди давай за камень прятаться: «Я её шкуру спрячу — будет у меня жена-селки».
Эй грустно хмыкнул. Падди⁈ Ну дает.
— Будто ему Грания бы позволила… А теперь что?..
— Что? — прохрипел Эдмон из подушки.
— Ох, доктор, совсем тебя горячка за ночь съела? Не помнишь ничего… Ну что — белый тюлень посмотрел на Падди пристально и ушёл в воду. И все остальные за ним. Как и не было. Лиам сказал: «Видал? Она умнее тебя, Падди. Знает, от кого держаться подальше». А теперь вона как все вышло, будто и вправду знала селки…
Эдмон снова раскашлялся, и Эй что-то бормоча, начал его поить. Элоди вздохнула и захромала в хлев. С жизнью часто ничего нельзя поделать. Ничего, кроме того, как мы на нее смотрим и что замечаем и какой дорогой идем.
На деле, это они оба болели неделю. Потому что он тоже строго осматривал ее швы каждое утро и
