заслуживает жить. А значит — и он думает так же. Ему точно есть дело, просто… просто мы не все знаем. Может, он хочет, чтоб мы были протестантами. Или фейри. Или кем-то, кого пока не существует. Может, он позже скажет. Но все это без смысла, если мы не умеем слышать его ветер.
Он тихо засмеялся и остановился. Недалеко. Уже видно плетень, и вот он — каменный мостик через ручей, где он впервые промочил сапоги, когда догонял Ромашку.
На самом деле — он сказал ей то же самое. Нет смысла судить о том, что нам только предстоит узнать. Если мы судим, то растим ненависть, страх, гордость. К себе ли, к другим ли. А если надеемся… Это лекарство. Мы ведь тогда свободны.
Как ветер — вот точно. И слышим то, что больше нашего собственного голоса. Того, которому, возможно, и правда не все равно. Раз уж Он это все создал, то он ведь и часть себя оставил в своем творении. Как любой творец. И в нас тоже. В этом голосе, который вроде и наш, но вроде и… больше нашего?
А наше дело — искать эти части. И, может быть, найти.
Пусть судит он. Возможно, Эль права. Возможно, он это делает. Где-то там, так, как считает нужным или в то время, которое посчитает нужным, не так, как мы видим. И не сказал никому пока. И велел надеяться. И уважать то, чего не знаем. И оставить ему то, что нам не принадлежит. И это для Него важнее. Чтобы мы делали так и ничего не боялись.
Взял ее руки в свои. Сжал, дождался, пока ведьма посмотрит ему в лицо. Забеспокоится, начнет прищуриваться.
— Я же не сказал тебе и ты не знаешь.
Она перестала дышать.
— О чем?.. Кто-то еще заболел? Пострадал? Или… или ты отлучен от церкви? Или… застрелил священника?.. И поэтому?..
Смешная. Он не выдержал и расхохотался.
— Не тяни! — возмутилась ведьма.
— Я и правда тянул слишком долго, душа моя Эль. Совсем забыл, а это так важно. Я тебя люблю.
Она нахмурилась. Подбоченилась.
— И?..
— И ничего. Я же не говорил тебе. Что люблю.
— Ты… О чем?.. Зачем…
— Да низачем. Просто сказать. Люблю я тебя, Эль. Слышишь? Люблю и все тут. Я же не говорил.
Она умолкла. А потом воскликнула, и он едва не словил кулаком под дых:
— Зачем так пугать⁈
Ведьма передумала на пол-дороги кулака и бросилась ему на шею со счастливым смехом. Доктор покачнулся, но удержал их обоих.
— Полоумный сасанах, ну кто так в любви признается⁈. Что мне с тобой делать?
— Любить в ответ. И спать уложить. Я вот-вот упаду в грязь, ведьма моя Эль. И ты меня из нее не вытащишь со своей ногой. Рад, что тебе лучше.
— Да я тебя со дна океана вытащу, доктор ты мой любимый… — захихикала она и подставила плечо. — Думал, я не знаю, что любишь, вот дурачок… Конечно, знаю.
— Давно?
— Всегда, — она легонько щелкнула его по носу. — А я сегодня училась прясть. И наконец начало получаться, представляешь? Ну, смотри — совсем чуточка осталась. Я дойду. Опирайся. Темно совсем, давай компас засветим…
— Так он не работает…
— На тебе работает.
Она нащупала его под камзолом, и стало тепло.
— Ты же горячий совсем! Снова простудился? Давно? И молчал⁈.
Вытащила компас, и тот послушно вспыхнул фонарем, осветил дорогу. И спасительный проклятый дом. Совсем близко.
— Смотри! — ухмыльнулся Эдмунд. — Светится. А ты боялась, что он от тебя отказался.
— Я боюсь, что ты снова будешь гореть в лихорадке, и я ничего не смогу сделать. Мы же не у дольмена и не в пещере. Ох, доктор ты мой сумасшедший, ну что же ты…
— Может, на сей раз тебе повезет с пуговицами, — совсем уж глупо пошутил он в ответ.
Ну, вообще — он все решил, все проблемы устранил, не спал сутки, так что ничего удивительного и предосудительного… У них впереди надежда на что-то хорошее. На Бога, может быть. На то, что ненависти не будет. А будет любовь. Которая даже Ривза впечатлила и заставила завидовать.
— И шкур тюленьих у тебя там нет, сасанах, — бранилась Элоди. — Только лунный свет в сумке таскаешь. Ну что за беспечность! Во что тебя заворачивать? Чем лечить?
А ему как с гуся вода. Да с него всюду вода. И с неба вода. И с нее тоже. Хорошо…
— Зато бочка есть… Для ванны. И ты.
Самое главное.
* * *
Глава 39
Он знает
Он знает, когда надо отступить. Так что не волнуйтесь за них.
Дорама «Вера».
Эдмунд болел неделю.
Вернее, как: в горячечный бред Эль его не пустила.
Сначала уложила в кровать, сняла все мокрое, оставив лишь мерцающий компас на груди — и с пуговицами справилась на сей раз безо всякого трепета, к его веселому разочарованию — укутала единственным поношенным одеялом. Нашла в склянках свежую ивовую кору, заварила с медом. Отпаивала и пела колыбельную, поглаживая по волосам, как маленького. Чтобы самой не заклевать носом. И чтобы ему не снились кошмары.
Говорят, дорога меж двух холмов
Бродягам принадлежит.
Нитью из камня вереск пробьет
И сердцу велит дом забыть.
Эдмон счастливо улыбался, проваливаясь в вязкий сон. Зеленый плащ и солома на земляном полу грели плохо, но зато мелодия лилась, а дорога, что велела Элоди однажды забыть дом, привела сквозь вереск и буррен туда, куда следует. Всегда стоит идти, чтобы прийти куда-то, разве нет? Если стоять на месте, ничего не получится.
У старых ворот встретил я старика:
Плащ изъеден дырами лет.
Спросил он: 'Что несешь ты, дитя,
Кроме страхов в котомке своей?'
Сказал я 'Имя. И обещанье.
И мой милый дом, что мне пока еще незнаком'.
Старик кивнул и указал мне
В закат, горящий зеленым огнем:
'Дорога меж двух холмов, — шепнул, —
Заберет ненужный груз. Иди
Легко, дитя,
И честно,
И не останешься один'.
Дорога и вправду его забрала. И так легко теперь. И честно… Элоди провела подушечкой пальца по его тугой ладошке, горячей и сухой, пульсом вздрагивающей от снов и видений.
И никто не один. Достаточно было просто идти. И даже компас снова светится
