я. Куда полезла?
Он поймал ее на дороге в подпол. Элоди хотела было заупрямиться — с ее беременностью у Эдмона случился очередной долгосрочный приступ заботы, и раз она даже рассердилась и сказала, что боится — так пусть запирает в башне Дунагоре! Доктор Хейл окстился, но ненадолго. Так что теперь оставалось махнуть на него, безнадежного, рукой. А уж если ей снилось что!.. Тогда его собственные кошмары, от которых его спасали только ее песни, не значили ничего. Вазой бы на полочку поставил. Такой, что у маркизов всяких на специальных тумбах для красоты.
Но Элоди ведь не ваза!
Только Эдмон положил ладонь ей на живот с такой солнечной улыбкой. Такую теплую сквозь платье. И столько в нем любви. Что как ругаться?
— Наша дочка будет петь так же волшебно, как и ее красавица-мать.
— Дочка?.. — расхохоталась. — Что-то ты обрастаешь предчувствиями, Эдмон! И кто из нас двоих — ведьма?
Потянулась его коротко поцеловать. Эдмон подхватил ее за талию.
— Назовем ее Маргарет? Ну, я все же дольмену зять, не просто кто-нибудь…
Он осекся: с улицы было слышно, как подъезжает и останавливается у «Забияки» повозка.
— Верно, это Эй вернулся! — обрадовалась Элоди, выскользнула из объятий доктора и побежала встречать.
С повозки Эя неловко слезал богато разодетый седой господин, определенно француз…
— Все достал, Эль! — помахал посылкой, завернутой в тряпицу, о’Бриан. — И еще смотри, кого тебе привез.
Что-то смутное зашевелилось в сердце, такое… каменное. И не до Авиценны стало, едва приезжий француз обернулся. Потому что она поняла.
Он тоже растерянно застыл, глотая ртом воздух. Мсье Жан-Батист Моро, тулузский парфюмер. Бледный, в морщинах, такой… такой родной, со слезами, побежавшими из опустившихся уголков глаз.
— Папá⁈. — неожиданно громко всхлипнула Эль, и они одновременно бросились навстречу друг другу.
* * *
Эпилог
Она не понимает, что делает. У нее в голове нет ни одной здравой мысли.
Дорама «Вера», 2012.
* * *
К нам он пришел в соли волн седых:
Спесь стоптана и башмаки.
У очага уселся один,
Монетку бросил: «Хлеба неси».
Старик налил ему горькой, кивнул:
«Садись, парень, кости согрей».
На скамейке кривой моряку
Улыбнулось крушенье надежд.
Чайки с пронзительными криками кружат над ленивыми волнами. Мама говорит, что океан — это просто табун морских лошадей. Так вот сегодня они совсем покладистые, сонно хлещут себя хвостами по бокам на мирном выпасе у берега. Как старушка Дейзи отгоняет кусачих мух. Стоит у развалин ведьминого дома, жует плющ и смотрит в душу, хлопая длинными ресницами.
Если подползти к самому краю мягкого клифа на животе и заглянуть вниз, видно призрачную пену, полощущуюся в прибрежных камнях, похожих на драконьи зубы. Никто не знает, кто похоронен на дне этого моря. Точно пастух Шеймус, который свалился с тропы смерти в прошлом году. Но кто еще?
Рыцарь из драконьей джиги покоится не здесь — Маргарет Хейл в свои одиннадцать это знала точно. Потому что он был погребен вместе со своей женой-селки, с которой они жили до самой глубокой старости в мире и согласии, как папа с мамой, и умерли в один день. А потом вот стали этой самой морской пеной, которой плюются в клиф дикие лошади океана.
Но — вполне возможно, что под их невесомыми копытами лежат останки доверчивого моряка, который встретил фейри у о’Мейли. Это где-то в Коннемаре, наверняка.
Маргарет накрутила длинную травинку на палец и проорала дерзкий припев:
Кубки вверх! За фейри у о"Мейли дверей!
Серебристый смех, а душа из тьмы.
Он клялся ей в любви навек,
Клялась она — и разбила мечты.
Тише, тише спойте о моряке, что приплыл,
Тише, о фейри, что его посмела забыть.
— И вот какое Старик Дермот имеет право утверждать, что фейри не существует⁈. А бабка Эшлин — будто Бога оскорбляет одно их упоминание⁈.
Травинка не запустилась птицей, как хотелось, а просто, медленно кружась, полетела вниз. Под мышку девочке ткнулась голова кота.
— Мяу, — сказал старый Бес.
Да, бабку Эшлин даже имя их черного кота оскорбляет. И бабку Гранию тоже. Просто удивительно, что Падди-младший с такой старой и строгой матерью, еще не сошел с ума, как его отец. Впрочем, если бы не Маргарет, точно сошел бы. А так — полазит с нею вместе на ведьмин обрыв играть в фейри, погоняет на коровах наперегонки по буераку, поживет нормальной жизнью — и не будет ку-ку. А он же не хочет.
Никто не хочет. Маргарет почесала лоб коту.
— Без веры в чудеса и жизнь не жизнь, правда, Бес? Даже дядька Ривз смеется и соглашается, что все возможно. Он самый серьезный, кого я знаю — он собирает налоги. Помнишь книжку с картинками, Orbis Pictus, которую он мне привез на Рождество?
Бесенок приоткрыл глаз и покосился на взбалмошную дочь Хейлов. Помнит ли он? Он помнит все. Как эта козявка пахла молоком, орала по ночам и не давала выспаться хозяевам. И ему приходилось ложиться рядом, мурчать и греть собой, и хозяйка смеялась, что «Бесенок с первого дня лучше компаса». Как она научилась ползать и сразу же чуть не свалилась с крыльца, а он — заорал так, что Эдмунд прибежал из хлева.
И сейчас она тоже может свалиться.
— Правда, мама бранилась, будто ему вредно приезжать в католический праздник, и у папы потом кошмары были, а то Роб Дерри грозился дом поджечь… Дурак он этот Роб Дерри, пусть и взрослый.
— Мр, — согласился Бесенок, потому что правда есть правда.
И ненависть Хейлы ненавидят, а он тоже немного Хейл таки. Правда, и ему тут же досталось:
— Хотя и ты хорош — зачем ему в сапоги нагадил?
Маргарет вместо чесать за ушком, оттаскала за загривок, а потом в то самое ушко проорала второй куплет:
Пусть на дворе воет зимний буран — она босая сидит.
Копна волос пахнет сорной травой, жадный взгляд, как омут, манит.
«Расскажи про моря и войну» — пальцем по ладони ведет.
Он рассказал ей все обо всем. А она ему — ничего.
Это у нее сейчас блажь на фейри и трагические истории любви, чтоб ее! Бесенок засучил лапами, пытаясь выбраться из мертвой хватки бедовой девчонки. А она дрыгала ногами:
Кубки вверх! За фейри у о"Мейли дверей!
Серебристый смех, а душа из тьмы.
