неровно, в такт треску огня.
— Я же просил вас подождать, мистер Ривз, — процедил Эдмон сквозь зубы, даже не обернувшись.
Он дрожал и клокотал, что внутри, что снаружи. И Эль, пусть и было страшно, хотелось быть в состоянии забрать из него этот ужас ли, гнев ли, бессилие ли… И она только прижалась сильнее, обнимая, жмурясь, чтобы… чтобы он смог, что бы он ни задумал… А она отдаст все, что в ней есть, только бы получилось.
— А я, знаете ли, не люблю ждать, — сделал Ривз вольготный шаг вперед, но наткнулся на чету Падди и раскаленную сковородку, выставленную навстречу. — И узнал весьма интересные истории о местных краях…
— Он знает слишком много, — пророкотал Эй о’Бриан.
— Ребята, не трогайте его… — вытянул руку вперед Эдмон. — Мы договорились…
— А ты вообще молчи! — рявкнула Грания. — Каждый сасанах приносит беду в наши края!
— Ради мира…
— Ради мира⁈ — взорвался на сей раз со стула Оуэн, еще и кулаком по столу пригрел. — А это — мир⁈. Что это за мир, где народ Эри должен скрываться или смотреть угнетателям в рот⁈.
— Вы не понимаете, — горячо заговорил Эдмон, выступая вперед и легонько отодвигая ее себе за спину, — если вы попытаетесь причинить вред мистеру Ривзу — весь Дулайн окажется в опасности. Король обратит на него внимание, и это — куда хуже.
— Полагаю, что да, — довольно протянула эта белобрысая лиса, собирающая налоги.
Когда Грейвз попытался ею воспользоваться, когда он же и преподобный орали ее повесить и когда сажали в башню, Ривз не стал им мешать!..
Он смотрел и будто не видел. Ему было плевать на ее слезы, на слезы Мойры, на слезы всех, кого тащили в сарай во все эти годы, всех, у кого забирали дома и обрекали на голод, всех…
Да чтобы ему сейчас же сковородкой размозжили череп! А она возьмет все на себя. Грейвз ведь тоже, коли жив, так просто дела не оставит. Раз станет болтать о ведьме и ее проклятиях на пару с Уилли — так хоть за дело…
Эль стиснула зубы, и судорога ярости пробежала по телу от самого горла до стиснутых кулаков и подвернутой лодыжки. Из-за этих мерзавцев подвернутой! Она открыла рот, чтобы выплюнуть, что таких, как Ривз, ожидает самый страшный судный день, и капитан Грейвз как никто другой это подтвердит.
— С четырьмя солдатами и священником в башне Дулайн уж разберется, — закричал красный как сама кровь Падди, — лучше мы их спалим, чем они нас!
Элоди дернулась вперед, но оступилась на больную ногу, и тогда Эдмон сжал ее локоть и не пустил, поддержал. Ведьма… если она вмешается, то снова будет ведьмой. Станет плакать в хлеву, только будет поздно.
Потому что за теми, с кем разберутся, придут новые. И их будет больше.
И еще потому, что убийство — это не решение, и это куда хуже ведьмовства. Она же это всегда знала. И порицала совсем недавно Дулайн за ненависть, а сама…
А сама — тоже человек. Которому чувства свойственны, светлые и темные. Главное — что ты с ними сделаешь, это и ответ на вопрос «какой ты человек».
Не ей судить и мстить.
Так что Эль снова прижалась к мужу, натянутому как струна. На сей раз — со спины. Он знает, что делает. Так что пусть… делает.
И сердце- тыгыдык-тыгыдык-тыгыдык… И океан шумит со двора, гогочут гуси и мычит где-то в хлеву Ромашка или одна из ее сестер, и торф прогорает с треском в печи.
Тыгыдык-тыгыдык-тыгыдык.
Грания вдруг опустила сковородку.
— А знаете — забирайте его, мистер Ривз! Вот этого тори, — и она ткнула в опешившего Оуэна. — Это он во всем виноват, а мужики мои… сердобольные слишком.
— Грания! — вскочила с гневным криком Мойра.
— А что? Этот сасанах и так слышал, кто твой тори такой.
— Он не мой! Он…
Мойрин покраснела. Падди кусал губы и крутил кулаки.
Ривз миролюбиво выставил вперед пустые ладони.
— Господа, я всего лишь попросил у вас поделиться завтраком. А мир… — он легко подхватил опрокинутый кем-то в суете табурет, оседлал его и уставился на одноногого тори, — как вы его себе представляете, Оуэн? Верно ведь? Оуэн, из Коннемары?
— Ч-что?..
Удивился не только Оуэн, впрочем. Такого от сборщика ренты никто не ожидал. Что поведет себя так, будто он тут — свой. Как они все.
Какими совсем недавно — не были.
— Ну, вот представьте, что вы на суде, — предложил Ривз, стягивая с тарелки Эдмона блин и надкусывая. — Выскажите ваши доводы. А я послушаю.
— Ты нам не судья, пес!
Эй молча сплюнул на пол, поддерживая товарищей по духу. Элоди и Эдмон, не сговариваясь, проследили траекторию плевка в солому и землю.
Да — они прошли путь от «чужих» до «своих» в Дулайне, но, сделавшись «своим», так легко забыть, кто ты на самом деле. И распалить в себе ненависть, которая на деле — не твоя.
Это они ненавидят англичан. Не Элоди. Элоди ненавидит зло, но не людей. Людей она никогда не ненавидела. Она… она всегда стремилась их понимать, помогать, договариваться. Даже когда они были неправы.
Даже если оправдывать их было преступлением. Ее не касались их дела. Она — не Создатель. И даже не буррен.
Как же кружится голова. Она ненавидит ненависть. И ненавидит, что была так близко к тому… чтобы ненавидеть.
Грания не то скрипнула зубами, не то тихонько всхлипнула. И, отставив сковородку на стол, схватила метлу и бросилась во двор. Наверное, почувствовала то же самое…
— К сожалению, в некотором роде — судья, — пожал Ривз плечами. — Видите ли — я прислан на ваши земли, чтобы разведать и доложить при дворе обстановку в дикой Ирландии. Так что мне пригодятся взгляды каждой из сторон. Доктор? Что ж вы не идете есть? И представьте меня вашей красавице-жене, как следует, будьте добры. Она утверждала, что ее зовут Лотта Мур, которая вас знать не знает. Но французские блины печет отменные.
Эль никогда не была так близка к обмороку, как в тот момент, когда эти стальные глаза глянули на нее так остро и коротко, словно пронзили грудь клинком с одного выпада. Со всеми ее ненавистями к ненависти, страхами, жаждами и надеждами быть
