остается на лице. Он думает, что я блефую.
Но я не блефую.
— Брось последний тоник, и я тебя убью.
— Твой брат умрет.
— И ты тоже. Мне кажется, Эврену это понравилось бы.
— Мне тоже, — говорит Герит.
Бран поднимает тоник выше.
— Простая клятва.
Эврен обмякает в моих объятиях, проигрывая битву за дыхание.
Это гораздо серьезнее, чем я думала. Бран нуждается в том, чтобы я убила императора, иначе он не стал бы так утруждаться.
Я был обречена с того момента, как вампир решил, что я стану его послушным орудием. И если бы я согласилась на его сделку прошлой ночью, мой брат сейчас не был бы на грани потери сознания.
Я знаю, когда у меня нет выхода. И я не буду смотреть, как умирает мой брат.
— Хорошо.
Из Каррика вырывается проклятие.
— Арвелл.
Я игнорирую его.
— Сначала дай мне тоник, — говорю я Брану.
Он протягивает мне флакон.
Вливая его в рот Эврена, я понимаю, что этого будет недостаточно. Но его дыхание немного выравнивается, и бледное лицо Герита обретает краски, когда он обнимает брата за плечи.
— Позволь мне. — Бран кусает себя за запястье, и кровь стекает по его руке. Когда он наклоняется и прижимает руку к губам Эврена, Каррик едва сдерживает рвотный позыв. Герит бледнеет. Я безжалостно зажимаю нос Эврена и заставляю его проглотить.
Он делает это. Кровь вампира не вылечит болезнь его легких. Но она исцелит повреждения, нанесенные его телу этим приступом.
Через несколько минут дыхание Эврена выравнивается и ему хватает сил сесть, прислонившись к нашей входной двери.
Герит встает на ноги, оскаливается и бросается на вампира, размахивая кинжалом.
Одним из моих кинжалов. Должно быть, он снова пробрался в мою комнату.
Каррик сбивает Герита с ног, выхватывает из его руки кинжал и бросает мне. Я ловлю его, а Бран хмуро смотрит на них обоих.
Герит впустую машет рукой в сторону вампира, пытаясь вырваться из хватки Каррика.
— Однажды я убью тебя.
Бран окидывает его равнодушным взглядом, а затем поворачивается ко мне. Даже с его тяжелым плащом он, должно быть, заплатил больше денег, чем я могу себе представить, за солнечный тоник, который позволяет ему находиться на улице в это время суток. Ходят слухи, что эти солнечные тоники сводят вампиров с ума, но Бран, похоже, совершенно не страдает.
— Мы уезжаем через два часа.
— Через два часа?
— Я потратил здесь уже достаточно времени. Будь готова к отъезду. И, Арвелл — он улыбается, — договор есть договор. Если ты попытаешься сбежать, я убью обоих твоих братьев.
Повернувшись, Бран исчезает. От лица Каррика отливает вся кровь, когда он отпускает Герита.
— Что это было, Велл?
Я открываю рот, но не могу произнести ни слова. Я только что вырыла себе могилу.
Я смутно осознаю, что Герит помогает Эврену подняться на ноги. Слезы текут по лицу Эврена, когда он с несчастным видом смотрит на меня.
Мои губы онемели, но я заставляю себя произнести следующие слова.
— Каррик, мне нужно, чтобы ты побыл с ними некоторое время.
Он делает шаг ко мне, уже протягивая руки.
— Не делай этого. Может быть… может быть, ты сможешь попросить его.
Всего несколько минут назад он убеждал меня, что мне больше не к кому обратиться. Я глухо смеюсь.
— Даже если бы я смогла найти Ти, ты правда думаешь, что ему было бы не все равно?
Он бросил меня в худший день моей жизни. И небольшая часть меня — упрямая, сварливая часть, которой я не особенно горжусь — предпочла бы умереть, чем попросить его о чем-либо.
Я отгоняю эту мысль. У меня заканчивается время.
— Присмотри за ними, пока я не вернусь. Пожалуйста.
Каррик кивает, и, бросив последний взгляд на своих братьев, я бросаюсь бежать по мощеной улице. Я не могу сломаться. У меня нет времени. Но глаза печет, а горло сжимается, и каждый вздох обжигает, как кислота.
Два часа.
Я бегу мимо таверн и фонтанов. Мимо аптеки Перрина и небольшого рынка, где я должна была завтра пополнить наши запасы эфирных камней. Я проталкиваюсь сквозь толпу, игнорируя проклятия и крики. Я огибаю препятствия, несусь по переулкам, пока, наконец, наконец, не добираюсь до окраины Торна.
Если это происходит — а какая-то часть меня все еще уверена, что не происходит — у меня есть единственный шанс.
Леон.
Он по-прежнему живет недалеко от леса, рядом с большой поляной, где мы с его дочерью когда-то тренировались каждый день в течение многих лет, готовясь к нашему участию в «Песках». В те времена этот домик был очаровательным, с большим огородом и розами, за которыми ухаживала Кассия. Розами, которые мы срезали и продавали знати.
Теперь забор местами разрушен, а розы…
Я замедляю шаг, пытаясь отдышаться. У меня внутри все переворачивается, и к горлу подкатывает кислый, горький вкус. Когда-то близнецы считали Леона своим приемным дедушкой.
Но это было до того, как я потерпела неудачу.
Я заставляю себя подняться по ступенькам, не удосужившись постучать. Он все равно не откроет.
Через несколько недель после смерти Кассии я оставила еду у этой двери. Ее съели животные, а мужчина внутри был слишком упрямым, чтобы принять то, что я предлагала. Когда я вернулась, я не смогла сдержать горечи от такого расточительства.
Я распахнула дверь и наорала на Леона, что ради этого хлеба я лишила ужина моих братьев на той неделе, а у него даже не хватило порядочности притвориться, что он съел его.
Он огрызнулся в ответ, что я слишком труслива, чтобы смотреть ему в глаза после того, как стоила жизни его дочери.
В этом обвинении не было ничего нового. И все же я бы лучше проглотила яд, чем услышала от него эти слова.
Леон уставился на меня, в его глазах мелькнуло сожаление, но его упрямый подбородок решительно смотрел вперед. Он отказался извиняться. Это было нормально. Мы оба знали, что я не заслуживаю извинений.
Но я положила в его холодильник еще хлеба и мяса. И он съел их. Я продолжала навещать его по крайней мере раз в неделю. Ради Кас. Потому что она поступила бы так же для меня.
И, боги, она была бы в ужасе от состояния этого дома.
Некогда цветущий сад теперь зарос сорняками, краска на деревянной обшивке выцвела и облупилась, а синие ставни, которые так любила Кас, перекосились.
Этот дом когда-то был гордостью и отрадой Леона, приобретенный на деньги, заработанные в «Песках».
Расправив плечи, я
