этого человека.
Спустя, кажется, целую вечность, хотя на самом деле прошло всего несколько минут, в поле зрения появляется дом. Если я смогу подобраться поближе, я буду орать что есть мочи и молиться всем, кто готов слушать, чтобы кто-нибудь оказался дома и помог мне. Внутри горит свет, даря мне надежду на доброго самаритянина с очень большой пушкой и телефоном.
— Помогите! Кто-нибудь, помогите мне! — кричу я, пока мои ноги стучат по деревянным ступеням крыльца. — Пожалуйста! Откройте дверь! Помогите мне! — Я колочу в дверь кулаками так, словно от этого зависит моя жизнь, — потому что так оно, блядь, и есть. С молитвой хватаюсь за ручку, поворачиваю, и она открывается. Но прежде чем я успеваю шагнуть внутрь, воздух становится почти удушливым — я чувствую его позади себя.
Крик ужаса застревает в горле, когда его рука плотно зажимает мне рот, оттаскивая от двери, пока та медленно распахивается. Мои ноги отрываются от земли: его свободная рука обвивает мою талию, и он поднимает меня со спины. Я брыкаюсь, ударяясь о перила крыльца, пока он разворачивает нас, пытаясь вырваться из его хватки. Но он даже не спотыкается, медленно и уверенно спускаясь по ступеням.
— Продолжай вести себя как дрянная девчонка, и я с радостью устрою тебе еще один тихий час, — рычит он мне на ухо, и по моей коже разбегаются мурашки, не имеющие ничего общего с ночной прохладой. Его голос глубокий — как гравий с медом, он скользит по моему телу и оседает между бедер. Мне приходится мысленно дать себе пощечину, чтобы не застонать прямо ему в гребаную руку.
Возьми себя в руки, Ру Монро! Сейчас не время, не место и не тот, блядь, парень!
Его тело подстраивается под мое, твердая грудь вжимается мне в спину. Он такой высокий, что мои ноги болтаются чуть ниже его колен. Его дыхание обдувает мою шею, и я забываю сопротивляться. Забываю дышать. Его тепло окутывает меня, как плащ. Страх, бегущий по моим венам, покидает тело, и я чувствую себя… в безопасности.
Мое тело расслабляется в его руках, когда он сжимает меня крепче; он весь напрягается, прежде чем замереть у подножия лестницы. А потом я слышу это. Рычание? Или стон?
— Тш-ш-ш, — хрипит он, медленно разворачивая нас.
Из теней медленно появляется мужчина; его голова склонена набок под неестественным углом. Он волочит ноги по деревянному крыльцу, выходя на свет фонаря во дворе. В воздухе что-то меняется, когда я вижу его лицо. По его щекам текут засохшие полоски крови — прямо из глаз, как у Джоша.
Холодная черная аура скользит по моей коже, и, как в мою первую ночь в приемной семье, запах смерти бьет прямо в лицо. Но на этот раз запах реален. Мое тело реагирует на это, каменея, спина выпрямляется, как доска. Мужчина в маске, прижимающий меня к себе, медленно заводит нас в тень рядом с крыльцом.
— Я сейчас тебя отпущу. Не беги, — шепчет он мне на ухо, и я не знаю почему, но моя голова кивает сама по себе; мне хочется — нет, мне нужно повиноваться именно тому человеку, от которого я пытаюсь сбежать.
Он наклоняется, опуская меня, пока мои ботинки не касаются земли. Его рука соскальзывает с моего рта на шею. Он замирает на мгновение, его скрытое маской лицо всё еще прижато к моей голове, губы у самого моего уха, когда он снова рычит.
— Оставайся здесь.
Как только он отпускает меня, мне сразу не хватает тепла его тела. Я на секунду замираю, заставляя себя не шевелиться, чтобы не повернуться и не забраться на него, как на дерево. Убеждаю себя, что это только потому, что он кажется меньшим из зол в этой ситуации. От мужчины в маске не исходит ледяная холодная смерть, в отличие от психованного с виду мужика на крыльце, от которого несет смертью и тленом.
Решив довериться чутью, я поворачиваюсь и вытягиваю шею, чтобы вглядеться в тени, где, как я чувствую, на меня смотрят его глаза.
— Ладно.
Он мгновение смотрит на меня в ответ, слегка наклонив голову, словно пытается определить, действительно ли я останусь на месте. Без предупреждения он разворачивает меня, впечатывая спиной в виниловую обшивку дома и пряча еще глубже в тенях.
Он выхватывает лезвие из ножен на моем бедре, и пульс удваивается, колотясь в груди, как колибри. Он скользит острым концом вверх по моему телу, медленно проводя им по бедру, по линии таза, затем по животу. Когда оно достигает моей груди, он усиливает нажим. Мое дыхание перехватывает, когда крошечные капельки крови образуют тонкую линию в ложбинке декольте.
Он так близко, что проникает в мои чувства, и у меня кружится голова. Это временное отвлечение заканчивается, когда из-за угла дома выходит жуткий мужик; его хриплое дыхание звучит как мокрая наждачка, а сам он волочит за собой ногу.
Здесь что-то по-настоящему, блядь, не так. Я слегка трясу головой, пытаясь прогнать туман похоти, который нагнал на меня незнакомец в маске. Наверное, это всё еще наркотики в моей крови. Вот почему я так на него реагирую. Он прижимает лезвие плашмя к моим губам и шепчет:
— Ни звука.
Он поворачивается к мужчине, заслоняя его от меня. Я слышу, как тот шаркает ближе; его дыхание звучит еще более тревожно — дребезжащее и сдавленное. Я чувствую, как кровь отливает от моего лица, когда его хриплое дыхание превращается в безумный визг.
Я не могу сдержать крик, который вырывается из меня, когда мужчина в маске бросается на него. Я застыла, хочу зажмуриться, но не могу. Их тела с глухим стуком сталкиваются, и я не знаю, на что надеюсь… может, на то, что они убьют друг друга?
Лгунья.
Где-то очень, очень глубоко внутри я чувствую связь с этим человеком, и я знаю, что не хочу, чтобы он пострадал. В этом нет никакого смысла, и я не могу это объяснить.
Терапевту действительно стоило бы покопаться в моей голове.
Да. Именно это я и сделаю, когда вернусь в кампус. Уверена, Мэл и Ноа от этого офигеют. Я предпочитаю вытрахивать из себя чувства, а не валяться на уютном диване какой-то суки с одеялом для эмоциональной поддержки и рассказывать ей обо всем пиздеце, что со мной не так.
Беги, сучка.
Мой инстинкт самосохранения наконец срабатывает, вбивая в тело хоть каплю здравого смысла. Он отвлекся на этого урода. Мне нужно, блядь, возвращаться в школу и проверить, как
