С этой функциональной ролью дерева (кстати, любого, не только плодового) связана его способность к постоянному обновлению, длительной жизни и плодоношению («древо жизни»). Именно поэтому оно почитается как центр родового коллектива, женское божество, воспроизводящее жизнь и последовательно повторяющее все ее стадии.[72]
Два отмеченных выше аспекта, характеризующие статус дерева, во многом объясняют его место в окружающем мире и ассоциативную связь с различными значимыми объектами и жизненными ситуациями. Подобно тому как сама Вселенная воспринималась «большим домом», такое же значение имело и само дерево.
В традициях многих народов, в том числе славянских, в самой конструкции четырехугольного жилища воплощается идея о ключевом значении священных деревьев. Так, в нем четко выделяется сакральный центр в виде основного опорного столба, обозначающего мировое дерево, поддерживающее небо – крышу Вселенной – точно так же, как опора держит крышу дома. Вокруг «мирового столба», как у «мирового древа», разыгрывался, в частности, один из обрядов белорусской народной свадьбы, получивший название «столбового обряда», который реализовывал стандартный мифологический сценарий: жертвоприношение, заклинание, символическое путешествие по столбу.[73] В доме значение «мирового древа» переходило и на матицу – основную несущую балку деревянного перекрытия. После ее установки в красном углу избы закреплялась зеленая ветка или деревце, а один из плотников, сидя на бревне, разбрасывал по сторонам зерна пшеницы и хмель, что расценивалось как пожелание богатства и плодородия.[74]
«Четырем сторонам света соответствуют четыре священных дерева. с четырьмя божествами – хранителями сторон света».[75] Они обозначали границы воображаемого дома-сада. Примечательно, что таким образом значение эквивалента священного дерева переносилось на сам дом. О таком понимании значения дерева в составе жилища напоминает строительный обряд, зафиксированный этнографами в различных областях России. Согласно этому обряду, в процессе строительства в центре будущей избы ставили небольшое деревце.[76] Об особой роли дерева в структурной организации жилища свидетельствуют и соответствующие сюжеты в вышивках рушников, росписях прялок и некоторых других изделиях, где отчетливо видно, как из крыши домика прорастает верхушка дерева.[77] Образ древа жизни рассматривался как оберег, защищающий обладателя данного предмета от всяческих невзгод (цв. ил. 2).
Как справедливо отмечал Л. Я. Штернберг, в некоторых природных зонах «деревья были жилищем человека, плоды были его первой пищей и совершенно естественно, что с самых ранних времен. должно было установиться особенно интимное отношение его к деревьям. Это исключительное существо, которое давало ему кров, кормило его, укрывало от хищных зверей, защищало от дождя, от палящего солнца, было для него чем-то таинственным, и он пытался его разгадать».[78] Это объясняет, почему дерево воспринималось не только как своеобразная модель мироздания, но и как «древо жизни» (т. е. поддерживающее ее), живое существо. С ним человек соотносил свой жизненный цикл: рождение, судьбу, бытовые ситуации, смерть, возвращение к жизни. Точно так же и самому дереву приписывалась способность, пройдя жизненный круг, возрождаться вновь: «Дерево порождает огонь, огонь – землю, земля – металл, металл – воду, а вода – дерево».[79]
Особую близость к человеку проявляет, согласно народным представлениям, прежде всего плодовое дерево, олицетворяющее средоточие плодоносящих сил. Его связь с человеком обозначена в целом ряде позиций: «Дерево – двойник человека, разделяющий его судьбу; дерево – вместилище его души; дерево – тотем; дерево – местопребывание духа; дерево – фетиш.».[80] В силу того что дерево мыслится живым, различные стадии его бытия рассматриваются сквозь призму обычаев и обрядов календарного и жизненного циклов.
Сад как живой организм органично вписывался в те же обстоятельства, в которых находился сам человек. Однако если сад непосредственно подчинялся природным ритмам, то его хозяин находился в зависимом положении от состояния принадлежащих ему плодовых деревьев. Например, поздно зацветший сад, равно как вывороченная с корнем яблоня, воспринимались знаками преждевременной смерти хозяина. Точно так же предсказывало крупные неприятности вторичное цветение плодовых деревьев, предвещая мор, голодную и холодную зиму. Только после смерти хозяев было принято вырубать принадлежавший им сад.[81]
Как правило, кощунственными считались действия, направленные на неоправданное повреждение или уничтожение плодовых деревьев, что в обязательном порядке грозило неприятностями тем, кто причинял им этот вред. Отголоски такого представления сохранялись на Руси на протяжении многих веков. В частности, В. Макаров, опубликовавший в 1846 г. очерк о древних садах Москвы, ссылаясь на предание, с осуждением писал об уничтожении садовых насаждений в Смутное время, когда, по его словам, поляки «яблонями и другими плодовыми деревьями. наспех топили печи».[82] Отношение человека к саду регулировалось целым рядом ограничений и запретов. Не допускалось появление в саду женщин во время месячных, отправление здесь нужды; запрещалось влезать на плодовые деревья в обуви, прививать их после похорон и проч.
Плодовитость фруктовых деревьев не просто ставилась в зависимость от ухода за ними человека, но и прямо соотносилась с его семейным положением. Поскольку основным требованием к насаждениям была их способность к воспроизводству, за садом, по народным представлениям, не могли ухаживать люди, не имеющие детей. Более того, согласно поверью, записанному, например, в Центральной России, бездетный человек способен даже своим взглядом и прикосновением лишить деревья плодовитости. Совершенно иные возможности повлиять на фруктовый сад приписывались многодетным родителям и беременным женщинам. Если бесплодные женщины как бы заимствуют у деревьев способность к плодоношению, то роженица, наоборот, передает им свою плодовитость. Для этого ей достаточно обойти фруктовое дерево в какой-нибудь праздничный день.[83]
Очевидно, проводимые с деревьями обряды определенным образом соотносились с календарем и этапными событиями в жизни человека. В некоторых местностях были отмечены определенные даты, в которые деревья приводили в порядок. Так, прививки деревьев или подрезание лозы поручалось многодетной женщине, а осуществить эти операции стремились в день святого Трифона.[84]
У некоторых народов, в том числе и славянских, были распространены обычаи отмечать наступление мая и нового года наряжая срубленные маленькие деревца или ветки. В разных местах это были лиственные, хвойные или плодовые деревья (чаще ветки), которые почитали как «майские» или «рождественские» («новогодние») «майи», ставили и наряжали перед домами, в том числе под окнами своих возлюбленных или невест, в огородах устраивали вокруг них игры и танцы. Считалось, что «майи» способствуют росту злаков, овощей, плодородию различных растений.[85] Рождественское деревце – зимний аналог майского, бывшее своеобразным предшественником новогодней елки, – по некоторым версиям, также пышно украшалось фруктами и свечами. Не исключено, что первоначально роль елки играла ветка вишни или другого плодового дерева, которая должна была зацвести к определенной дате. Однако из опасения, что этого не произойдет (отсутствие цвета воспринималось как плохая примета), плодовая ветка была заменена на вечнозеленую ель.[86] Возможно, деревца наряжали и к другим переходным периодам. Согласно некоторым данным, на границе лета и осени в южнорусских землях устраивали «свадьбу свечи»: срубленное деревце обвешивали фруктами и украшали восковыми свечами.[87]
Широкое распространение у славянских народов получил обычай сжигания рождественско-новогоднего полена (бадняка, или божича). Согласно наиболее распространенной точки зрения, утвердившейся в современной литературе, «горение рождественского огня связано с представлениями о возрождении солнца и начале нового солнечного года».[88] Так или иначе, этот обряд был направлен на воспроизводство жизненных сил и повышение урожая, на что указывает выбор пород деревьев для бадняка. Обычно это были те, которые давали много плодов, хотя в их число попадали не только фруктовые деревья. Чаще всего в качестве исходного материала выступали дуб, бук или груша.[89] Для этой цели также использовалась слива, шелковица, виноградная лоза и др. Бадняк торжественно встречали в доме: приветствовали, осыпали зернами и орехами, обрызгивали вином, а места среза смазывали маслом или медом. Чествование бадняка продолжалось и во время обрядового ужина, когда его угощали вином и выливали на полено по ложке от каждого кушанья. После того как бадняк сожгут, головни тушили вином, а пепел собирали и хранили в качестве лечебного средства. Остатки углей зарывали в саду, в поле или в винограднике, клали на плодовые деревья, на пчельники. Таким образом, в этих обрядовых действиях, ведущая роль в которых принадлежала матери семейства, все, что соприкасалось с бадняком, исцелялось и оплодотворялось, а зло отгонялось прочь.[90]
