что если останусь к нему лицом в этот момент, либо разревусь, как последняя дура, либо скажу что-то еще хуже.
Он говорил не про защиту.
Не про временную легенду.
Не про удобную политическую формулировку.
Он говорил про свое имя.
По-настоящему.
Так, как мужчина вроде него не говорит, если не готов потом нести это до конца.
— Вы сошли с ума, — сказала я глухо.
— Возможно.
— Нет, правда.
Я повернулась обратно.
— Арден, вы понимаете, что это не красивая фраза в плохую ночь? Это не “я никому тебя не отдам”. Это… это другое.
— Да.
— И вас это не пугает.
— Пугает.
— Тогда почему вы звучите так спокойно?!
Он шагнул ближе.
Совсем чуть-чуть.
Но этого хватило.
— Потому что я боюсь меньше, чем потерять право назвать тебя своей перед теми, кто уже готов назвать тебя как им выгодно.
Вот.
Вот за это его и невозможно было пережить без последствий.
За эту жуткую, почти невыносимую точность.
Он всегда говорил так, будто сначала вынимал из меня правду, а потом клал на место свою.
И от этого спорить становилось все труднее.
— Это не решение на скорую руку? — спросила я.
Он выдержал взгляд.
— Нет.
— Не потому, что дом давит?
— Нет.
— Не потому, что так проще защитить?
— Нет.
— Тогда почему?
Он смотрел слишком долго.
Слишком честно.
И я уже знала, что следующий ответ убьет мне остатки душевного покоя окончательно.
— Потому что другого имени рядом с собой для тебя я уже не принимаю всерьез.
Я медленно села в кресло.
Не театрально.
Потому что ноги вдруг стали не слишком надежными.
Он не подошел сразу.
Спасибо ему и за это.
Оставил мне несколько секунд побыть в одиночестве внутри собственного шока.
Хотя бы формально.
Я провела ладонями по лицу.
Потом подняла глаза.
— Знаете, что самое ужасное?
— Что?
— Какая-то часть меня совсем не хочет услышать, что вы передумаете утром.
Вот.
Сказано.
Не так страшно, как “люблю”.
По-своему, может быть, еще хуже.
Потому что это уже было про жизнь, а не только про сердце.
Он подошел теперь.
Медленно.
Опустился на корточки перед креслом.
И вот это движение — без власти, без возвышения — ударило по мне почти так же сильно, как его слова.
Потому что мужчина вроде него редко становится ниже, если не делает это по-настоящему.
— Я не передумаю утром, — сказал он тихо.
— Не обещайте того, что потом обернется катастрофой.
— Уже обернулось.
— Не смешно.
— Я и не шучу.
Он поднял руку и коснулся моих пальцев.
Не сжал.
Просто накрыл.
— Я не говорю, что это будет легко.
— Вот это уже ближе к разуму.
— И не говорю, что это сейчас.
— Еще лучше.
— Но говорю, что если домы потребуют от меня определить тебя вслух, я не позволю им сделать это за меня.
Я смотрела на наши руки.
На его пальцы поверх моих.
На медальон у себя на груди, едва заметно поблескивающий в лампе.
И понимала: да, я ведь уже и так все знала.
По взглядам.
По поступкам.
По тому, как он встал между мной и Эсвальдом.
По тому, как ушел за мной в лес.
По тому, как возвращал меня не в замок даже — к себе.
Но знать без слов и услышать — две разные беды.
— Вы невыносимы, — сказала я тихо.
— Да.
— И очень опасны.
— Для кого?
— Для моей способности думать.
Уголок его рта дрогнул.
— Это уже не моя вина.
— Не льстите себе.
— Поздно.
— Господи, как же я вас ненавижу.
— Нет.
Я закрыла глаза.
Потому что если он сейчас снова скажет это так спокойно, я точно или ударю его, или поцелую.
Проблема была в том, что сама не знала, какой вариант вероятнее.
— А если я не хочу вашего имени из страха? — спросила я.
Он не убрал руки.
— Тогда не бери.
Я открыла глаза.
— И все?
— И все.
— Так просто?
— Нет.
— Тогда почему звучит именно так?
Он посмотрел прямо.
— Потому что мне нужно не твое согласие от безвыходности. Мне нужно, чтобы однажды ты сама захотела стоять под ним рядом со мной.
Вот после этого в комнате стало так тихо, что я услышала, как потрескивает фитиль в лампе.
Потому что это было уже совсем не про защиту.
И не про дом.
И не про древние круги.
Это было про будущее.
Настоящее.
Живое.
То самое, которое я еще вчера пыталась отрезать от нас побегом через зимний лес.
Глупая.
Очень глупая.
— Вы же понимаете, — сказала я почти шепотом, — что теперь я буду бояться не только того, что нас разлучат.
— Да.
— Но и того, что однажды вы действительно это произнесете.
Он чуть склонил голову.
— Почему?
Я усмехнулась устало.
— Потому что тогда назад уже не будет совсем ничего. Ни кухни, за которой можно спрятаться. Ни статуса “удобной чужой”. Ни красивой возможности сказать себе, что это все просто страсть на фоне опасности.
Он молчал.
Я смотрела на него.
Потом продолжила:
— Тогда мне придется признать, что я не просто люблю вас. Я уже строю жизнь вокруг мужчины, который способен поджечь весь север одним правильным выбором.
И вот это его тоже ударило.
Я увидела.
Не по словам.
По глазам.
Слишком темным. Слишком живым. Слишком беззащитным на одну секунду.
— Алина…
— Не надо.
— Чего?
— Смотреть так, будто я сейчас сказала вам что-то, что можно носить как трофей.
— Я не трофеи ношу.
— А что?
— То, что боюсь потерять.
Проклятье.
Вот опять.
Опять.
Каждый раз, когда мне казалось, что дальше хуже уже не будет, он находил способ сделать еще глубже и еще честнее.
Он встал.
Потянул меня за руку.
Не резко.
Ждать не заставил.
Я поднялась сама.
И вот теперь мы стояли совсем близко.
Так близко, что я чувствовала его тепло даже раньше, чем его пальцы коснулись моей щеки.
— Не бойся имени раньше времени, — сказал он тихо.
— Очень полезный совет от человека, который только что его предложил.
— Не предложил.
— А что тогда?
— Предупредил.
Я нервно усмехнулась.
— Еще лучше.
— Ты
