же любишь честность.
— Нет. Я ее терплю.
— Со мной — нет.
— Очень самоуверенно.
— Очень наблюдательно.
Я закатила глаза.
Потому что если не закатить, то можно было начать улыбаться прямо ему в лицо.
А это в такой момент уже было бы совсем капитуляцией.
— У меня тоже условие, — сказала я.
— Какое?
— Если однажды вы это сделаете… если действительно назовете меня под своим именем… это будет не потому, что дом прижал к стене, не потому что нужен щит, не потому что так проще.
Он смотрел так внимательно, что у меня снова перехватило дыхание.
— А потому что? — тихо спросил он.
Я выдержала взгляд.
— Потому что мы оба уже не сможем назвать это ничем меньшим.
Тишина.
Снова.
Как всегда у нас.
Именно в тишине между нами чаще всего рождались самые страшные решения.
Он медленно кивнул.
— Хорошо.
— На этот раз это уже звучит почти как клятва.
— Возможно.
— Ужасный человек.
— Знаю.
— И все же…
Я запнулась.
Потому что дальше хотелось сказать слишком много.
Слишком мягко.
Слишком открыто.
А я пока еще не умела так без защиты.
Он ждал.
Как всегда.
Не вытаскивал силой.
И именно поэтому я все-таки договорила:
— И все же спасибо, что не отдаете это решение дому.
После этого он уже не стал ничего говорить.
Только наклонился и поцеловал меня.
Тихо.
Медленно.
Не как в столовой после яда.
Не как у пылающей печи после жара.
Не как в лесу после страха потерять.
Этот поцелуй был совсем другим.
В нем уже не было борьбы.
Только обещание.
То самое, которое еще не произнесено официально, но уже живет между двумя людьми, как своя правда.
Я ответила сразу.
Потому что поздно было делать вид, будто меня не тянет к нему всем существом.
Потому что поздно было жить только на злости и здравом смысле.
Потому что имя, которое он готов мне дать, уже было не просто словом.
Оно стало дорогой.
Страшной.
Неправильной.
И моей.
Когда он отстранился, я еще несколько секунд не открывала глаза.
Потому что если открыть сразу, придется снова жить в реальности.
А в реальности нас ждали домы, охота, долина и все остальное.
— Ну вот, — пробормотала я.
— Что?
— Теперь совсем беда.
Он чуть усмехнулся.
— Да.
— И вам, конечно, нравится.
— Нет.
— Врете.
— Немного.
— Вот. Так уже честнее.
В дверь постучали резко.
Как всегда не вовремя.
Мы оба одновременно выдохнули.
Он — с раздражением.
Я — почти со смехом.
Арден открыл.
На пороге стоял стражник.
Лицо мрачное, как ночной лед.
— Милорд. Из нижнего крыла донесли: двое слуг слышали, как в кухонных коридорах уже спорят, назовете ли вы ее официально до совета домов или после.
Я прикрыла глаза.
Конечно.
Разумеется.
Замок не ждет.
Он жрет слухи сразу.
Арден смотрел на стражника спокойно.
Слишком спокойно.
— И?
— И еще… в часовне дома кто-то оставил старую свадебную ленту Вейров.
Вот после этого я уже не выдержала.
Рассмеялась.
Тихо.
Почти беззвучно.
Не от веселья.
От абсурда.
От масштаба.
От того, как весь этот дом, который еще вчера боялся назвать меня вслух, сегодня уже подбрасывал символы туда, где молятся и венчают.
Арден перевел взгляд на меня.
— Что?
Я покачала головой.
— Ничего. Просто ваш дом уже не просто все понял. Он еще и начал лихорадочно предсказывать.
Стражник ждал.
Арден коротко кивнул.
— Ленту не трогать. Часовню закрыть. Никого туда до утра.
— Да, милорд.
Когда дверь закрылась, я посмотрела на него и тихо сказала:
— Кажется, у нас осталось меньше времени, чем я думала.
Он выдержал взгляд.
— Да.
— И имя, которое вы готовы дать, скоро перестанет быть только нашим разговором.
— Да.
Я медленно выдохнула.
Потому что вот теперь все встало окончательно на свои страшные места:
не мы одни уже думаем об этом.
Дом тоже.
Глава 31. Лента в часовне
После слов стражника мне уже не хотелось ни злиться, ни смеяться.
Только стоять посреди комнаты и смотреть на Ардена так, будто он лично организовал весь этот безумный хор из слухов, символов и старых женских лент.
Он, впрочем, выглядел не лучше.
Не растерянным.
Хуже.
Слишком собранным.
А это всегда значило, что внутри у него уже идет работа по линии “как удержать еще три обвала, пока четвертый не рухнул на голову”.
— Не смейте говорить “это ничего не значит”, — сказала я первой.
— Не собирался.
— Уже хорошо.
— Нет.
— Да господи, у вас на все один набор ответов.
— Потому что ты задаешь вопросы, на которые красивые слова только мешают.
Я закрыла глаза на секунду.
Проклятье.
Опять.
Каждый раз, когда хочется устроить ему нормальную ссору, он умудряется сказать что-то слишком правильное.
— И что вы будете делать с часовней? — спросила я.
— Сначала пойду сам посмотрю.
— Один?
— Нет.
— С кем?
Он помолчал.
Потом:
— С тобой.
Я уставилась.
— Вы сошли с ума.
— Возможно.
— Нет, серьезно. Вы только что узнали, что весь замок уже мысленно венчает нас раньше, чем мы сами успели договорить хоть что-то до конца, и ваш вывод — вести меня прямо в часовню?
— Именно поэтому и вести.
— Ужасная логика.
— Зато рабочая.
— Ненавижу вас.
— Нет.
Я медленно выдохнула.
Потому что если прямо сейчас не взять себя в руки, начну швыряться тем, что попадется под ладонь.
А попадется, к сожалению, скорее всего, он сам.
— Объясните нормально, — сказала я тише.
Он подошел ближе.
Остановился у стола, но на этот раз не пытался касаться.
Умный.
Видимо, сам понимал, что после новости про часовню у меня сейчас нервов хватит и на поцелуй, и на удар, и на все вместе.
— Если я не покажу тебе это сам, — сказал он, — завтра ползамка уже успеет придумать, что именно лежало там и какой смысл в это вложен. Мне не нужен еще один символ, который начинают толковать за нас.
— А если он уже толкуется?
— Тогда я хотя бы хочу, чтобы ты увидела его первой из тех, кого это касается.
Вот это, к сожалению, было сказано правильно.
Очень.
И потому спорить стало чуть
