class="p1">Потом снова на него.
— Либо сделать так, чтобы это выглядело как ваша ошибка.
Он не отвел взгляда.
Потому что понял.
Сразу.
Если бы кто-то нашел нас здесь вдвоем над этой лентой, уже половина замка к утру решила бы, что знак был не угрозой, а подготовкой.
Очень красиво.
Очень мерзко.
Очень по-домовому.
— Мы уходим, — сказал он.
— И оставим это тут?
— Нет.
Он снял перчатку, взял ленту сам — прямо, без колебаний, будто предпочел бы сжечь себе кожу, чем дать ей снова коснуться меня.
Я это заметила.
Конечно.
И ненавидела в нем именно такие вещи сильнее всего.
Потому что от них у меня внутри все слабело.
— Не надо так, — сказала я тихо.
Он уже обернул ленту в чистый платок со скамьи.
— Как?
— Будто я стеклянная.
— Нет.
— Очень похоже.
Он посмотрел тяжело.
— Я веду себя так, будто тебя уже слишком хорошо научились ловить моими чувствами.
Вот после этого спорить стало нечем.
Потому что да.
И это было правдой страшнее любой красивой защиты.
Мы вышли из часовни быстро.
У двери он коротко велел стражнику никого не впускать до утра.
И только когда каменная тишина часовни осталась позади, я поняла, насколько сильно сжимала пальцы.
Он заметил.
Конечно.
— Тебя трясет.
— Нет.
— Врешь.
— Да.
— От холода?
— От того, что ваш дом, кажется, уже сам решил, как нас правильно назвать, и теперь подсовывает варианты.
Он ничего не ответил сразу.
Мы дошли до поворота, где никого не было, и только там он тихо сказал:
— Не дом.
— Что?
— Не весь дом.
— Большая разница.
— Да.
— Не уверена.
Он остановился.
Повернулся ко мне.
— Уверься.
Я вскинула подбородок.
— Это приказ?
— Нет.
— Тогда звучит отвратительно близко к нему.
— Потому что я устал видеть, как ты собираешь всех в одну ненависть.
Я моргнула.
— Простите?
— Дом — это не только те, кто подбрасывает кости, рисует знаки, оставляет ленты и шепчет. Это еще и те, кто идет с тобой в долину, встает на кухне за твои слова и ночью не дает тебе исчезнуть красиво.
Тишина ударила сразу.
Потому что да.
Он опять сказал правду так, что у меня не осталось нормальной защиты.
— Вы сейчас говорите о себе очень поэтично, — пробормотала я.
— Нет. О Марте. О Яне. О Хоране. И да, о себе тоже.
Я отвела взгляд.
Потому что это тоже было важно услышать.
Потому что он был прав.
Потому что если всех в этом доме сделать одним чудовищем, мне станет легче ненавидеть. Но не легче жить.
А жить, к сожалению, все еще приходилось.
— Ладно, — сказала я тихо.
— Ладно?
— Ладно. Не весь.
Он чуть склонил голову.
— Уже лучше.
— Не наглейте.
— Никогда.
— Врете.
— Немного.
И вот в этот момент я почти улыбнулась.
Почти.
На фоне часовни, ленты и древнего знака разлома это выглядело бы ненормально.
Но, с другой стороны, у нас уже давно все было ненормально.
Когда мы вернулись в верхнее крыло, Марта уже ждала.
Не у кухни.
У двери в проходную гостиную.
Вид у нее был такой, будто она заранее знала: нормального вечера опять не будет.
— Ну? — спросила она.
— Лента не просто лента, — ответила я.
— Конечно.
— На ней знак разлома.
Марта выругалась.
Очень коротко.
Очень зло.
— Я так и думала.
— Вы уже начинаете меня пугать тем, как часто это говорите.
— А ты начинаешь поздно удивляться.
Арден отдал ей сверток с лентой.
— До утра никому не показывать.
— Поняла.
Она взяла платок, но не ушла сразу.
Посмотрела сначала на него.
Потом на меня.
И сказала тихо:
— Значит, ночь будет длинной.
— С каких это пор у нас короткие? — спросила я.
Марта даже не хмыкнула.
— С тех пор, как ты здесь, нет.
Она ушла.
Я осталась стоять посреди комнаты, чувствуя странную пустоту в груди.
Как после слишком громкого звука.
Часовня меня не испугала так, как долина.
Она сделала хуже.
Напомнила, что мир вокруг нас уже не просто угрожает.
Он начинает оформлять.
Подсовывать символы.
Роли.
Имена.
Как будто если успеть назвать раньше нас, можно будет сделать это правдой.
Арден закрыл дверь.
Обернулся.
И я сразу поняла: он думает о том же.
— Они торопятся, — сказала я.
— Да.
— Почему?
— Потому что чувствуют, что теряют право определять.
— Нас?
Он посмотрел слишком прямо.
— Да.
— Ужасно.
— Да.
— И вы сейчас снова скажете что-нибудь невыносимо честное?
Он подошел ближе.
— Возможно.
— Я так и знала.
— Алина.
— Что?
— Если они будут продолжать толкать нас к имени и форме так, как им удобно, я сам остановлю это раньше.
У меня снова сжалось под ребрами.
Потому что я понимала, что именно он имеет в виду.
И потому что это уже не звучало как далекая возможность.
Это звучало как шаг, до которого осталось меньше, чем хотелось бы.
— Не надо сейчас, — сказала я тихо.
— Почему?
— Потому что после часовни у меня ощущение, будто весь ваш дом стоит под дверью и подслушивает.
Он молчал секунду.
Потом:
— Возможно.
— Вот.
— Но это не меняет сути.
— Меняет момент.
Он смотрел на меня долго.
Потом кивнул.
— Хорошо.
— Спасибо.
— Но недолго.
Я закрыла глаза.
— Господи.
— Что?
— Как же трудно вас любить.
И снова.
Снова это слово вырвалось раньше, чем я успела его удержать.
После второго раза оно уже не было случайностью.
Совсем.
Он не сказал ничего сразу.
И именно это было милосердием.
Дал мне секунду пережить собственную правду.
Потом подошел совсем близко.
Так близко, что я чувствовала его дыхание раньше, чем его руки коснулись моих плеч.
— Мне тоже, — сказал он тихо.
Вот.
Вот это и был конец всем удобным отступлениям.
Потому что теперь слово жило уже не только во мне.
Я не поцеловала его первой.
Но и не отступила.
И когда он наклонился ко мне, это уже было не про страсть и не про спасение после страха.
Это было про тишину после того, как дом попытался назвать нас символом, а мы в
