труднее.
Совсем немного.
Но достаточно, чтобы я не послала его к черту сразу.
— Хорошо, — сказала я.
Он чуть прищурился.
— Так быстро?
— Не льстите себе. Я еще могу передумать по дороге.
— Не сомневаюсь.
— И перестаньте звучать так, будто это вас успокаивает.
— Не успокаивает.
— А что?
Он посмотрел прямо.
— Напоминает, что ты все еще выбираешь сама.
На это уже нечего было ответить красиво.
И именно поэтому я молча взяла накидку со спинки кресла.
До часовни шли вдвоем.
Без стражи.
И это было, наверное, единственным по-настоящему интимным жестом за весь вечер. В доме, где за мной уже следили как за редкой опасностью, он все равно пошел со мной туда без лишних свидетелей.
Коридоры верхнего крыла были тихими. Поздний час. Слуги разошлись. Огонь в нишах горел ровно, тени лежали длинно.
Я шла рядом и чувствовала, как медальон под ключицами чуть теплее обычного.
Или мне уже все мерещилось.
Тоже возможно.
— Вы бывали там часто? — спросила я.
— В часовне?
— Да.
— Редко.
— Почему?
Он помолчал.
— Потому что дом любит делать из святых мест склад ожиданий.
Я перевела взгляд на него.
— Красиво сказано.
— Неправда. Просто честно.
— Это у вас уже почти стиль жизни.
— С тобой — да.
Вот после таких тихих фраз я и начинала понимать, что мы уже давно разговариваем не как лорд и кухарка, не как мужчина и случайная женщина в замке, а как люди, у которых между словами давно лежит больше, чем они сами готовы признавать до конца.
Очень неудобно.
Очень опасно.
Очень поздно.
Часовня дома Вейров оказалась меньше, чем я ожидала.
Не парадный храм, а скорее старое родовое место — узкое, высокое, с темным камнем, витражами в холодных синих и красных тонах и тонкими свечами у стены.
Здесь пахло воском, камнем и чем-то старым, не совсем церковным.
Как будто тут молились не столько богам, сколько памяти рода.
Мне это сразу не понравилось.
У входа стоял один стражник.
Увидев Ардена, он молча поклонился и отступил.
Дверь открылась тяжело.
Внутри было тихо так, что любой шаг звучал почти как вызов.
Лента лежала не на алтаре и не у чаши.
На скамье в первом ряду.
Аккуратно свернутая.
Слишком аккуратно.
Будто тот, кто принес ее, не подбрасывал угрозу, а оставлял приглашение.
Я остановилась.
— Это и есть?
— Да.
Он подошел первым.
Не касаясь ленты сразу.
Осмотрел.
Потом посмотрел на меня.
— Узнаешь?
Я нахмурилась.
— Я, по-вашему, эксперт по родовым свадебным тряпкам?
— Алина.
— Ладно.
Я шагнула ближе.
Лента была старой. Не ветхой, но явно не новой. Тонкая, серебристо-белая, с выцветшей вышивкой по краю — знаком огня и чего-то похожего на переплетенные крылья.
Красиво.
Очень.
И именно поэтому мерзко.
Потому что в доме вроде этого красота почти всегда идет рука об руку с принуждением.
— Она настоящая? — спросила я.
— Да.
— Откуда знаете?
— Такие ленты хранились только в родовом наборе для официального союза дома.
Я резко подняла на него взгляд.
— То есть кто-то не просто пустил слухи. Кто-то влез в закрытые запасы и притащил сюда настоящий символ.
— Да.
— Замечательно.
Я снова посмотрела на ленту.
И вдруг меня пробрало странное чувство.
Не узнавание, как в долине.
Что-то другое.
Тяжелое.
Почти унизительное.
Как будто я смотрела не на предмет, а на чужой замысел, в котором мое живое уже успели превратить в ритуал без спроса.
— Не трогайте, — сказала я.
Арден как раз тянулся к ней.
Замер.
— Почему?
— Не знаю.
— Это не ответ.
— А у меня сегодня вообще с ответами тяжело, если вы не заметили.
Я подошла еще ближе.
Присела перед скамьей.
Лента лежала тихо, невинно, почти нежно.
Но что-то в ней было не так.
Слишком чистая для вещи, которую тащили тайком по замку.
Слишком… живая?
Господи, уже начинаю думать как местная сумасшедшая.
Я коснулась не самой ткани, а воздуха над ней.
Теплее.
Совсем чуть-чуть.
— Арден.
— Что?
— Здесь не просто символ. Здесь что-то сделали.
Он мгновенно оказался рядом.
— Магия?
— Не знаю. Может быть.
Он опустился рядом на корточки.
Мы снова были слишком близко — плечо к плечу, дыхание почти в одном ритме, как в долине.
И мне это не нравилось.
Потому что в такие моменты мы оба становились опасно похожими на союз не только для себя.
— Дай руку, — сказал он.
— Что?
— Дай.
— Нет.
— Алина.
— Объясните.
— Если это связано с кругом или с кровью дома, медальон откликнется на касание через тебя раньше, чем через меня.
Я уставилась.
— Замечательно. Уже даже ритуалы объясняются как что-то бытовое.
— Не язви.
— Тогда не делайте вид, что это нормально.
Он посмотрел прямо.
— Нормально уже давно закончилось.
Вот тут я и замолчала.
Потому что спорить с этим было бессмысленно.
Я медленно протянула руку.
Он накрыл ее своей.
Только после этого подвел ближе к ленте.
Стоило пальцам коснуться ткани, как медальон у меня на груди резко нагрелся.
Настолько, что я вздрогнула.
Арден сжал мою руку крепче.
— Что?
— Горячо.
И в эту секунду по ленте будто прошла тонкая серебряная искра.
Не свет даже.
Блик.
Но мы оба его увидели.
Он мгновенно отдернул мою руку.
Лента осталась лежать как ни в чем не бывало.
Только теперь вышивка по краю уже не казалась просто узором.
В ней проступал второй знак.
Почти стертый.
Почти спрятанный.
Но если знать, куда смотреть, — узнаваемый.
Знак разлома.
— Черт, — выдохнул он.
— Вот именно.
Я встала.
Сразу.
Потому что мне вдруг стало душно в этой часовне, среди свечей, старых витражей и родовой святости, которая на деле снова оказалась ловушкой.
— Это не предложение, — сказала я.
— Нет.
— Это метка.
— Да.
— И, видимо, очень красивая идея заставить нас самих закончить за них то, что они уже начали в слухах.
Он медленно поднялся тоже.
Лицо стало жестче.
Опаснее.
— Да.
Я повернулась к нему.
— То есть кто-то не просто играет на страхах дома. Кто-то хочет либо вынудить вас назвать меня открыто быстрее, чем вы решили сами, либо…
Я осеклась.
— Либо что? — тихо спросил он.
Я посмотрела на ленту.
