разорвал Косу пополам.
Глаза Брута расширились. Он отшатнулся, вновь вскинул меч, но прежде, чем клинок достал Беннета, мальчик сунул руку в карман, вытащил Карту Зеркала – и исчез.
Мир сместился.
Рэйвин и Владычица Леса оказались на грязной улице города. Они наблюдали за тем, как Беннет, накинув капюшон на лицо, выпрашивает еду. Наблюдали за ним, примкнувшим к разбойничьей шайке и шагающим по лесной дороге, чтобы ограбить караван. Наблюдали, как дестриэры рыскали по улицам, а с каждого столба на них – и на всех жителей Бландера – смотрели грубые портреты Беннета.
Беннет, теперь уже мужчина средних лет, обнимал женщину с волнистыми черными волосами и карими глазами. Они стояли под высокими переплетенными деревьями и произносили брачные клятвы.
Видение закончилось там же, где и началось – на лугу.
Тисовые деревья, окружавшие комнату с камнем Короля-пастуха, возвышались до самого неба. Они да комната, которую они стерегли – вот и все, что уцелело в пожаре.
Беннет, теперь уже сгорбленный старостью, пробирался через руины. Он забрался в комнату – и пролил кровь на камень.
Расщелина в камне разверзлась, и он бросил в нее свои Карты: Кошмар и Зеркало.
– Будь осторожен, отец, – прошептал он. – Будь мудр. Будь добр.
А потом он исчез.
Рэйвин и Владычица Леса вновь остались одни на лугу, и снег искрился у них под ногами.
Впервые с того момента, как Король-пастух овладел телом Элспет, руки Рэйвина не дрожали. Он стоял неподвижно, и пять сотен лет проносились сквозь него.
– Этот мальчик… – пробормотал он. – Беннет. Коса. Он уничтожил ее?
– Было создано четыре Карты Косы, – ответила Владычица. – И все же никто не видел, чтобы Роуэны использовали больше трех.
– Но Карты Провидения вечны. Их магия не угасает. Они не подвержены времени, и их невозможно уничтожить. Так говорил Король-пастух.
– И он, как и ты, без сомнения, лжец. – Ветер шептал в ветвях. – Твое время вышло, Рэйвин Ю, – сказала Владычица. – Я хочу услышать твой ответ. Скажи мне, как твое имя?
Его горло сжалось. Глаза обежали луг и верхушки деревьев – тех самых, на ветвях которых он, Джеспир и Эмори раскачивались в детстве.
Так же, как Тилли, ожидавшая своего отца.
Дыхание вырывалось изо рта Рэйвина, распускаясь в морозном воздухе белыми цветами. Он слишком часто стремился вперед – всегда вперед – и не позволял себе оглянуться назад. Но теперь он увидел прошлое. Расписанное для него. Расстеленное у его ног.
Ветви, вырезанные на короне Короля-пастуха, рукоять его меча. Клинок, рассекающий воздух, перемещающий лес. Имя, произнесенное шепотом у корявого ствола тиса.
Старое имя. Для старого сплетенного дерева.
Лицо Короля-пастуха. Серые глаза его сына, Беннета.
Коса не подействовала на Беннета. Так же как она не действовала на Рэйвина.
«У меня нет ничего общего с тобой».
«Есть. Больше, чем тебе кажется».
Рэйвин встретился с серебряным взглядом Владычицы Леса. И когда он наконец произнес эти слова, он знал – каждой частицей себя знал, – что это правда:
– Таксус[17]. Мое имя – Таксус.
Глава сорок вторая. Элм
Из всех людей, присутствовавших в большом зале, самым приятным глазу оказалось чудовище.
Хаут восседал на своем законном месте в золотом дублете, отороченном мехом белой лисицы. Он перебирал пальцами амулет из конского волоса, повязанный на запястье, и не улыбался – но его смех раздавался в ответ на комплименты придворных. Он не упоминал о Карте Девы, которую забрал у Айони, не связывал свое внезапное исцеление ни с чем, кроме самого себя. Но не было ни малейших сомнений, что он использовал Карту: его лицо было слишком безупречным, черты – слишком ровными.
В пятый раз он поднял кубок, фальшиво славя силу и здоровье Роуэнов, и осушил его.
И все это время он крепко держал Элма на поводке своей Косы. Элм, скорчившийся на углу возвышения, никого не интересовал: теперь, когда Хаут вернулся, второй принц вновь стал для придворных Бландера пустым местом, а свежие синяки на его лице были еще одной причиной избегать его взглядом.
Хаут сидел рядом с королем, чьи глаза покраснели, Айони заняла привычное место по другую руку от Верховного принца. Линден стоял рядом, заложив руки за спину, и в чертах его лица читалось мрачное удовлетворение.
Пульс Элма колотился в его висках. Он не слышал, что именно Хаут шептал королю, но по тому, как широко раскрылись глаза отца, было ясно: тот был захвачен рассказом. Может, это были истории о неведомой прежде силе розовой Карты.
Элм ненадолго задержал на них взгляд: его глаза были прикованы к Айони. Она снова была в одном из тех ужасных серых платьев, и тем, кто заставил ее натянуть на себя этот ужас, теперь был Хаут: он не дал ей времени омыть рану, которую нанес, и только у этого платья ворот был достаточно высоким, чтобы скрыть красные потеки на коже.
Айони сидела неподвижно, ее ореховые глаза были затуманены приказом, отданным Хаутом и его Косой. Сидеть смирно и молчать, скорее всего. Никто не спросил о ней, или о том, почему она так бледна, или почему в ее золотых волосах, собранных в узел у затылка, запеклась кровь. Как и на Элма, на Айони почти никто не смотрел.
Когда очередь придворных, подошедших принести свои лучшие пожелания, поредела, Хаут взял кубок и поднялся.
– Его второе величество, Хаут Роуэн, – гремел голос Болдвина, – Верховный принц, наследник Бландера, дестриэр и Хранитель Законов.
Зал наполнился скрежетом отодвигаемых стульев, и весь двор встал, устремив взгляды на их безупречного принца из рода Роуэн.
Улыбка Хаута не касалась его глаз.
– Как ваш Верховный принц и дестриэр, я исполняю свой долг. И с гордостью могу сказать, что успешно защищаю Бландер от заражения. Я блюду законы и приказы своего отца. – Он положил руку на спинку стула Айони. – Я даже согласился на брак, чтобы мой отец мог добавить в свою коллекцию неуловимую Карту Кошмара. Чтобы он однажды стал тем королем Роуэном, который наконец соберет Колоду и рассеет туман.
Хаут провел пальцем по затылку Айони. Со стороны это выглядело жестом привязанности, но Элм видел истинное его значение.
Угроза.
– Но я был ранен, – продолжил Хаут. – Серьезно. Я познал, сколь полна была моя жизнь, лишь когда едва не лишился ее. – Он повернулся к королю, который зачарованно наблюдал за сыном. – И теперь, когда я исцелен, есть вещи, помимо долга и чести, которые я больше не желаю принимать как должное. – Он положил руку на плечо отца. –
