гораздо больше удовольствия, чем я ожидал. Ты красива и умна, а таких страстных женщин я не встречал уже многие годы. В принципе, ты могла бы ответить Андроссу Гайлу отказом, просто ради удовольствия послать его к черту. Я бы понял. Мне и самому пару-тройку раз хотелось так поступить. Если ты проголосуешь против него, но никому не скажешь обо мне, обещаю, что оставлю твоего ребенка в живых. И позабочусь, чтобы твой уход был как можно более безболезненным.
– Я ведь могу и солгать.
– На Большой Яшме живут шестеро твоих детей. Думаешь, тебе удастся отправить их с острова так, чтобы Андросс не знал, на каком корабле они отплыли? Потому что, если ты солжешь, они умрут первыми. А после этого я отправлюсь в Зеленую Гавань и примусь за весь твой круг. Целиком его уничтожить не удастся – мои возможности не безграничны, да и времени не хватит. Тем не менее чума может за несколько дней уничтожить работу целой жизни.
– Неужели ты такой мясник?
– Я воитель веры. Мне не всегда нравятся полученные приказы, но я всегда их выполняю.
Его голос звучал негромко, но был полон убежденности.
– Мне следовало догадаться, – проговорила Арис.
В более молодом возрасте она с параноидальной сосредоточенностью проверяла каждого из множества тех, кто пытался за ней ухаживать. Но в последние годы ей уже не хотелось уделять этому столько внимания. Слишком много под-красного, слишком давно увядала ее красота…
Он не ответил; не стал говорить, насколько хорошо он знает свое дело. Конечно же, хорошо. К ней могли подослать только самого лучшего.
– А Лунна Зеленая? – внезапно спросила Арис.
Эта необъяснимая смерть случилась всего несколько месяцев назад. Элайя кивнул, подтверждая, что это была его работа.
– И кто ее заказал? Гайл? Или твой Орден? Или оба?
Он покачал головой:
– Тебе не нужно этого знать.
– Помоги мне дойти до родильного станка, – повторила она.
«Если мне суждено умереть, то пусть это будет на корточках, как закончили жизнь многие женщины из нашего рода!»
– Тебе не нужна моя помощь и вообще помощь мужчины, – отозвался Элайя.
Конечно, он был прав. Последняя искорка надежды – что она сможет справиться с ним при помощи какого-нибудь боевого приема – была в любом случае смехотворна, в ее-то беременном состоянии. Нет уж, лучше не терять достоинства.
«Достоинство… Думать о достоинстве по пути к родильному станку? Да уж, я действительно старею!»
Она поглядела на Элайю, который уже надевал свой серый плащ. Он вытащил из кармана золотой ошейник, прикрепленный цепочками к изнанке плаща, и застегнул его на своей шее. Ошейник плотно прилегал к коже.
– Так вот как выглядит твоя идея свободы? – спросила Арис.
– Я служу в цепях, чтобы другие смогли жить без них, – отозвался Элайя. Впрочем, он уже не был ее Элайей.
– Рано или поздно, в твоем идеальном мире?
– Рано или поздно, – подтвердил он.
Она поднялась, не прибегая к его помощи.
– Ты подождешь, пока родится ребенок?
– Подожду. – Он замялся, впервые за это время выказывая неловкость. – Боюсь, мне также понадобится один из твоих зубов. Впрочем, это будет уже после… Я просто подумал, что… что ты должна знать. Третий коренной с левой стороны превосходно подойдет.
– Ну, мне он все равно не понадобится, – отозвалась Арис, искренне озадаченная.
Казалось, он испытывал большое облегчение, что она не устроила истерику и не стала осыпать его оскорблениями.
– И как ты, интересно, спрячешься… Ох!
Элайя застегнул свой плащ, по которому прошла мерцающая волна, – и исчез, растворился вместе с плащом. Каждая его частичка слилась со стенкой за его спиной, за исключением лучистых янтарных глаз, оставшихся как бы парить в воздухе.
Арис перевела взгляд в под-красный диапазон – и тут же увидела его. «Ну дела: плащ туманного ходока из легенды! Так, значит, вот как он собирается проникнуть в комнату, куда никого не допускают… Вот как рассчитывает узнать, подчинилась ли я его приказам».
Что-то внутри нее бунтовало при мысли, что ее убийца будет наблюдать за ней в такой интимный момент – момент, при котором могут присутствовать лишь женщины. Однако эта ее бунтующая частичка была очень маленькой и уставшей. Арис страдала, и ей было достаточно того, что ее боль должна прекратиться. Не только боль, связанная с беременностью, но и все остальное – боль после родов, потом треснувшие соски и бессонные ночи… (Гринвейлы, придерживавшиеся старых обычаев, сами заботились о своем потомстве: никаких нянек, никакой передачи другим радостей и горестей родительства. Чтобы семейные корни принесли плоды, за ними сперва необходимо поухаживать.) Она страдала, извлекая люксин, и страдала от желания извлекать. С каждой беременностью остановиться было все труднее, а возвращаясь к цветомагии, она чувствовала, как власть под-красного над ней все больше усиливается. Арис не знала, сколько еще продержится. Она считала, что два года, – но она льстила себе.
Однако ни о трусости, ни об измене не могло быть и речи. Ее накрыло еще одной схваткой, и когда та прошла, Арис уже знала, что сама желает конца. В ней оставалось сил еще на один бой. Последний, очень важный бой – но вовсе не смертоносный. Она объявит войну собственной плоти, заставив ее вытолкнуть на свет еще одного ребенка. После этого можно будет сложить с себя бремя и предоставить выращенному ею кругу позаботиться о потомстве.
Она протянула руку к звонку, чтобы вызвать рабов.
– Да пребудет на тебе мое проклятие, Мертвый Шарп!
– А на тебе мое благословение, Арис. Я сделаю так, что ты не почувствуешь боли.
– Передай Андроссу, пусть катится в ад, – сказала Арис и потянула за шнур.
Глава 32
«И что же, вот такой теперь будет моя жизнь? Условленные встречи, шпионаж, подслушивание и притворство?» В Черной гвардии Каррис приходилось беспокоиться только об ударах в спину, нанесенных оружием. Здесь можно было вообще не увидеть крови.
«Хотя, если подумать, здешние метафорические удары могут погубить тысячи людей, а не одного. Гм… Это придает вербальному фехтованию некоторую остроту, не так ли?»
В особенности Каррис почувствовала это, когда, попав в Спектральный кабинет, огляделась – и увиденное не произвело на нее особенного впечатления. Предполагалось, что каждый из сатрапов выбирает свой Цвет за мастерство в цветоизвлечении и благочестивую жизнь. На самом деле, как всегда бывает, когда речь идет о средоточии большой власти, все было гораздо сложнее. Семейные обязательства, откровенный подкуп и даже ошибки, совершаемые соперничающими семьями, могли привести к тому, что избранным оказывался кто-нибудь наподобие Клитоса Синего. И далее, в зависимости от
