Лизетт с любопытством посмотрела на мужа.
– Ты прав. Знаешь, мне кажется, что экран обладает какой-то магией, которая завораживает зрителей.
– А если бы кто-нибудь из публики узнал, кто им поет, тебе бы в перерыве пришлось раздавать автографы на своих открытках.
Даниэль особенно радовался, что открытки с изображением Лизетт в последнее время продавались всюду, и их наряду с фотографиями других знаменитых актрис охотно раскупали театральные поклонницы – члены общества «Гэйети герлз». Даниэль считал, что это хорошая реклама для Лизетт.
В то время как у Даниэля полным ходом шли переговоры с архитектором о строительстве нового здания кинотеатра, Лизетт неважно себя чувствовала, страдая от необъяснимых приступов головной боли и тошноты. Она ничего не сказала Даниэлю, не желая отвлекать его отдел, но постепенно начала подозревать, что беременна. Ей уже исполнилось тридцать семь лет, и природа, может быть, смилостивилась над ней, дав шанс родить ребенка.
Она была без памяти этому рада, но пока решила ничего не говорить Даниэлю – он был в отъезде, а доктор еще не подтвердил ее догадку. Ее больше не мучили страхи, что она не полюбит другого ребенка, как любила Марию-Луизу, и от этого было спокойно на душе. На лице Лизетт постоянно сияла улыбка, а ее сердце было исполнено любви к этому еще не родившемуся существу. Она уже начала присматривать одежду для новорожденных и детские коляски, которые видела в витринах магазинов.
Незадолго до возвращения Даниэля она посетила своего доктора Сару Помфре. Лизетт знала ее и раньше, очень ей симпатизировала. Она была прекрасным специалистом, недавно открыла собственную практику недалеко от дома Шоу, но сразу же столкнулась с неожиданной проблемой. Дело в том, что пациенты-мужчины, зайдя в кабинет, сразу же выскакивали оттуда, как ошпаренные, увидев там врача-женщину. Лизетт объясняла это тем, что они отождествляли женщин-врачей с суфражистками, к которым испытывали враждебность и недоверие.
Доктор Помфре тщательно обследовала свою пациентку и, когда Лизетт одевалась, начала писать медицинское заключение. С сияющим лицом Лизетт села напротив врача, но к ее удивлению, доктор Помфре не ответила на ее улыбку. Вместо этого она только покачала головой.
– Вы совершенно здоровы, миссис Шоу. Однако я должна разочаровать вас: вы не беременны.
Лизетт с недоверием посмотрела на нее.
– Но все признаки… – начала она.
– Вам только тридцать семь лет, но перестройка женского организма может начаться и в этом возрасте.
Лизетт вышла из кабинета врача в полном отчаянии и недоумении: неужели судьба сыграла с ней жестокую шутку, вселив пустые надежды? Казалось, она с небес счастья опустилась в бездну отчаяния. Шли дни, и ее депрессия только усиливалась. Лизетт охватила невыносимая печаль. Она чувствовала себя совершенно опустошенной.
Когда Даниэль вернулся домой, она все рассказала ему. Ее состояние внушало большую тревогу. Лизетт часто плакала, потеряла ко всему интерес. Некоторое время он ждал, когда она придет в себя, потом попытался предложить ей приступить к работе над новой ролью, надеясь пробудить ее интерес к жизни, но Лизетт отрицательно покачала головой.
– Я не могу даже думать об этом, – сказала она и снова расплакалась.
Даниэль обнял Лизетт, пытаясь ее успокоить.
– Тебе ничего не надо делать, если ты не готова к этому, – сказал он.
Он был не на шутку встревожен состоянием жены. Лекарство против депрессии, которое прописала ей доктор Помфре, не оказывало на Лизетт заметного действия: ее глаза всегда были полны невыразимой печали. Даниэль полагал, что она страдает о потерянных детях – Марии-Луизе, которую у нее отобрали, и о ребенке, которого она потеряла в результате выкидыша. Однако сейчас Лизетт не желала делиться с мужем своими чувствами.
Однажды за завтраком, когда Даниэль просматривал почту, она неожиданно заявила, что едет в Лион.
– Мне надо уехать, Даниэль. Я еду в Лион. Мне как никогда раньше необходимо быть там.
Удивленный холодными нотками в ее голосе, он озабоченно посмотрел на нее.
– Я и сам думал, что смена обстановки и климата пойдут тебе на пользу, – сказал он. – Ты до сих пор не проявила интерес ни к чему, что я тебе предлагал. Сейчас, когда ты готова что-то изменить в жизни, я еду с тобой. Только дай мне пару дней уладить свои дела.
Лизетт смотрела на него отсутствующим взглядом, словно не узнавая.
– Нет, Даниэль. Ты слишком занят. Тебе надо быть здесь, следить за строительством театра, работать над новым фильмом. А ко мне ты всегда можешь приехать, когда будет возможность.
Даниэль сдался. Время было действительно самым неподходящим, чтобы прервать работу над новой картиной.
– Хорошо. Я приеду при первой же возможности. И через три-четыре недели тебе обязательно полегчает. Вот тогда я и заберу тебя.
– Да, так будет лучше, – согласилась Лизетт. – Но это может продлиться и дольше. Прости, но мне больше всего на свете хочется вернуться в родное гнездо.
Когда наступил момент отправлять багаж, Даниэль с ужасом увидел в прихожей три огромных сундука и несколько чемоданов.
– Кажется, ты собралась переезжать, – полушутя заметил он, но в его шутке звучала искренняя тревога.
– Я же сказала, что не знаю, насколько там задержусь, – уклончиво ответила она.
Про себя Даниэль решил, что в любой момент он может забрать ее из Лиона.
Солнечным апрельским днем на вокзале Виктория Стейшн Даниэль обнял и крепко поцеловал жену в губы.
Она не ответила на его поцелуй, будто мысленно была уже далеко – в своем лионском доме. Когда поезд тронулся, она даже не помахала ему рукой, а Даниэль еще долго стоял на перроне, пока поезд не исчез из вида. Казалось, будто она вычеркнула его из своей жизни. Глубоко потрясенный, Даниэль вернулся к стоянке автомобиля. На следующее утро, приехав в Белькур, Лизетт с коробкой семян, собранных прошлой осенью в ее лондонской оранжерее, отправилась в сад, чтобы посадить их. Она и сама была подобна растению, которое пытается вновь прижиться на родной почве. Она всегда любила люпины за их многоцветье – от розового до темно-синего и фиолетового, несмотря на пренебрежительное отношение к ним своего английского садовника. Лизетт объясняла это тем, что люпины обычно сажали у небогатых деревенских домов, поэтому они не пользовались популярностью у садовников, которых интересовали более изысканные растения.
В детстве у Лизетт в Белькуре была своя небольшая клумба, где она под руководством бабушки выращивала анютины глазки и другие мелкие пестрые цветы. Эта клумба была миниатюрным садом для ее кукол. Вооружившись лопатой, лейкой и циновкой, на которую можно было встать коленями во время посадки цветов, она выбрала самое солнечное место и горстями набросала туда люпиновых семян, предвкушая, как они будут цвести на будущий год. Лизетт подсознательно чувствовала, что весной, когда расцветут ее любимые люпины и другие цветы, она будет еще в Лионе.
