знал, что, сняв калиптру, я устраню опасность для подданных, то, будь я лишен наследства Христова, от всей души предпочел бы спокойствие царской власти. Когда за грехи мои, грехи моего народа и моих предков, по Божьему попущению и в наказание нам, поднялась на нас свирепая буря, я, несмотря на то, что был юношей, принял государство, страдавшее и от церковного волнения, и от соседних народов, с Божьей помощью все утишил. Как же я могу вверить в нынешнем тяжелом состоянии государство внуку — человеку молодому и неопытному до такой степени, что он не умеет порядочно располагать собой, если он ничего не хочет знать, кроме кормления собак и птиц? Как же я доверю такому человеку свою жизнь или свое царское служение, вверенное мне от Бога? Я вовсе не хочу добровольно сделаться предателем моих подданных. Мой внук восстал против меня, своего благодетеля и родителя, решившись на такой поступок, какого от века еще не видело солнце. Поэтому и вам следует возревновать против его бессовестности, принять меры против его наглости, прекратить провозглашение его имени по церквам и пригрозить ему отлучением от Бога, чтобы он, смирившись и образумившись, снова сделался наследником моего царства и моей славы»[550].
Однако эффект этой речи был несопоставимо ниже — патриарх Исаия и многие архиереи вовсе не убедились в необходимости выполнения приказа царя не упоминать имени Андроника III на Литургии. Напротив, они для себя убедились в том, что в данной политической игре следует сделать ставку на молодого царя, поэтому царский указ выполнялся только в дворцовых храмах, а в городе все оставалось по-прежнему. Император сделал патриарху выговор за непослушание, но Исаия в ответ колокольным звоном созвал весь народ к храму Святой Софии и объявил анафему всякому, кто перестанет упоминать имя венчанного императора Андроника III Палеолога на Литургии. Известие об этом поразило старого василевса. «Если уж учитель мира так взбесился против нас из видов корысти, обещанной ему нашим внуком, и, потеряв всякий стыд и совесть, не затруднился сделаться предводителем возмутителей, то кто сдержит направленное против нас движение необузданной черни, если только иметь в виду человеческую помощь? Патриарх, насколько это от него зависело, сделался нашим убийцей».
Правда, неожиданно для самого Константинопольского архиерея, епископы противоположной партии в ответ отлучили своего предстоятеля от Церкви как виновного в возмущении народа и составлении заговора, сославшись на 18-е правило Халкидонского Собора. Оно гласит: «Соумышление или составление скопища, аки преступление, совершенно воспрещенное и внешними законами: кольми паче должно возбраняти в Церкви Божьей, дабы сего не было. Аще убо некие из клира, или монашествующие окажутся обязующими друг друга клятвой, ли составляющими скопище, или строющими ковы епископам, либо своим сопричетникам: совсем да будут низвержены со своего степени». Епископы решили, что если такие наказания грозят обычным клирикам за выступления против своих архипастырей, то, конечно же, «Вселенский патриарх», покусившийся на царскую власть, заслуживает еще большей ответственности. Исаию по приказу царя арестовали и препроводили в Манганский монастырь под стражу. После этого стало ясно, что гражданской войны не избежать[551].
Надо сказать, Андроник II Старший находился в менее выгодной ситуации, чем его внук. Ранее он имел авторитет среди восточного епископата как поборник Православия, но он же упрятал патриарха-зилота в тюрьму. Войска у старого императора не было, а народ откровенно недолюбливал его за промахи и ошибки 40-летнего царствования. В отчаянии Андроник II попытался искать спасения в Риме, обратившись к папе с предложением союза, но было поздно, да и курия не спешила признавать права Андроника II, уже анафематствованного Римской церковью. Напротив, греческое население Фракии и Фессалоник горой стояло за молодого царя, и все рассказывали, как у раки с мощами св. Димитрия Солунского рана на теле Андроника III Младшего от турецкой стрелы затянулась. Горные албанцы и даже царь Эпира поспешили заключить с Андроником III мирные соглашения, а Сербский король стоял на границе, не решаясь переступить ее[552].
Через 2 дня Андроник III был уже у стен Константинополя, но не решился штурмовать их. Однако ночью союзники из числа константинопольцев доложили ему, что горожане ждут его, чтобы величать как своего самодержавного царя. Не медля, василевс вместе с Иоанном Кантакузеном и несколькими товарищами на небольшом судне обогнул город, надеясь пристать к берегу, но неудачно; осада столицы продолжалась.
Наступил декабрь 1327 г. Андронику III пришли известия из Фессалоник, что горожане желают принять его власть над собой, и молодой царь, не мешкая, отправился туда, оставив у столицы небольшой отряд для видимости осады. В Фессалониках он был радостно встречен горожанами, признавшими его царем. Затем он в течение нескольких дней прошел все македонские города, распахивавшие ему свои ворота. Однако, несмотря на все страхи старика-царя, ситуация для Андроника III оставалась шаткой, поскольку Болгарский царь Михаил III известил Андроника II Старшего, что отказался от соглашения с Андроником III и готов помогать против внука.
Но, очевидно, удача начала клониться в сторону молодого императора. Он разбил войско Андроника II Старшего у Мавропотама, полностью подчинил Македонию и Фракию своей власти и с наступлением весны 1328 г. спешно направился к Константинополю, опасаясь, что болгары могут ему помешать захватить царство. В это время к нему явились два военачальника, в обязанности которых входила охрана городских стен, и пообещали сдать город в обмен на почести и богатые имения. Естественно, Андроник III дал обещание и тут же предоставил гарантии своему слову. В полночь 24 мая 1328 г. эти два предателя, имена которых Камарис и Кастеллан, напоили вином стражу, а солдаты Андроника III по лестницам овладели воротами св. Романа и вошли в город. Проснувшись, Андроник II попытался организовать сопротивление — и, действительно, шансы для этого были. Но его остановил Феодор Метохит, убедивший старика, что волнения того — напрасны[553].
Поняв, что его оставили самые доверенные люди, старый император прилег во всем одеянии на свою кровать, чтобы в одиночестве предаться скорби. Вскоре он услышал шум железа о доспехи и топот солдат, врывающихся во дворец, а также громкие приветствия молодому царю, раздававшиеся отовсюду. В страхе седой император пал перед иконой Богородицы «Одигитрие», умоляя Владычицу мира сохранить ему жизнь, и его молитва была услышана.
Одержав быструю и бескровную победу, Андроник III решительно пресек мысли некоторых своих военачальников умертвить старого царя: «Не мы, а Бог даровал нам эти трофеи. Воля Божья движет всем, и Он даровал нам победы и трофеи лишь для того, чтобы мы послужили для Него орудием
