какой от него толк? — Он пожимает плечами. — Только одну семью исключили из совета, и это им не помогло. К тому же, я всегда думаю о том, что Аннабель и моя мать ушли из жизни по моей вине. По моей вине он потерял старшую дочь и жену, которую обожал и лелеял восемнадцать лет. Как минимум, я должен ему подчиняться.
Несмотря на то, насколько я злюсь и чувствую себя преданной, меня пронизывает ужасная печаль. Сколько бы терапии Александр ни проходил, он никогда не избавится от чувства вины за свою предполагаемую причастность к смерти сестры и, как следствие, к самоубийству матери. Он не понимает, что не несёт ответственности за поступки других.
— Он не знает, что я сделал. Никто из моей семьи не знает. Он был бы ужасно разочарован во мне, но это единственный холм, на котором я умру.
Я сажусь, мне нужно немного отстраниться, и поза лицом к лицу кажется слишком интимной. Я с трудом осмысливаю то, что он мне рассказал, и это не объясняет, как он нашёл меня вчера, и он не объяснил, когда я спросила, вместо этого переключившись на эту тему. Но прежде чем я успеваю спросить снова, он продолжает.
— В прошлую среду, когда мы были на свидании… — лёгкая улыбка тронула его губы, которую я не могу повторить. — Я увидел тебя с той девочкой, которая поцарапала коленку, и это пронзило меня, как метеор. Если ты останешься в браке со мной, то лишишься возможности завести собственную семью, и хотя я, конечно, это знал, я не думал об этом. Наблюдая за тем… Как ты так ласково о ней заботишься, заставило меня принять решение. Мне пришлось тебя освободить.
Теперь я понимаю. — Отсюда и документы о разводе.
— Да. И мне пришлось быстро содрать пластырь, прежде чем я передумал бы и начал умолять тебя простить меня, остаться со мной. Я эгоист, Имоджен, и у меня много сомнительных черт, но ставить тебя на первое место стало моей единственной миссией. Единственной моей заботой стало то, чтобы ты была счастлива и жила полноценной жизнью, включая детей.
Я покусываю ноготь большого пальца, не торопясь обдумывая его слова. Дело не в том, что я не понимаю его точку зрения, а в том, что я так яростно с ним не согласна, что мне хочется его придушить. Не так давно я бы с радостью ухватилась за возможность избежать этого брака. Если бы Александр предложил мне то единственное, к чему я стремилась с самого приезда, я бы с радостью согласилась и уехала обратно в Калифорнию.
Теперь… мои чувства так связаны с ним, что я не уверена, что смогу. Я в ярости от того, что он вколол мне противозачаточное без моего ведома, но разве это критично? Я не уверена. Хочу ли я детей или Александра? Потому что очевидно, что я не могу иметь и то, и другое.
— Это не объясняет, как ты меня нашел.
Он потирает губы и делает глубокий вдох. — Нет.
— Ну и как же? — спрашиваю я.
— Другая инъекция была трекером.
Если я думала, что его признание о контрацептиве меня раздавило, то это ничто по сравнению с этим. У меня такое чувство, будто меня переехал грузовик, и каждый вздох, который я делаю, почти болезнен.
— Ты… — Я смотрю на руку, на то место, куда вошла игла. — Трекер?
— Да. — В его тоне и на лице нет ни намёка на извинение, в отличие от того, когда он рассказывал мне о контрацептиве. — Он подключен к приложению на моём телефоне. Я знаю, где ты, с точностью до… метра.
Я моргаю, пытаясь осознать столь шокирующую новость. — Но… почему?
— Разве это не очевидно? Я дал тебе телефон и сказал, что в нём встроена программа слежения. Я объяснил, что эта программа нужна мне для твоей безопасности, но ты всё равно оставляла телефон дома, когда выходила куда-нибудь. Ты не оставила мне выбора.
Словно подо мной взрывается динамитная шашка, я вскакиваю с кровати. — О нет! Не смей все валить на меня. Дело не во мне. Дело в тебе и твоей потребности контролировать. Я тебе, блядь, даже не нравилась, когда ты вживлял мне эту штуку. — Я тыкаю себя в руку. — Я хочу, чтобы она исчезла.
— Нет.
Я широко распахиваю глаза. — Прости?
— Ты меня прекрасно расслышала. Я не собираюсь повторяться. — Он развалился на кровати, словно ему абсолютно всё равно, подперев голову ладонью.
— Я серьёзно, Александр. Я хочу, чтобы этот трекер вынули из моей руки, и мне нужно противоядие или что-то вроде того от этой контрацепции, которую ты мне навязал.
Я знаю, что противоядия от контрацепции не существует. Всё пройдёт само собой. И, по правде говоря, я даже не так уж и злюсь, особенно потому, что, когда он делал мне укол, я планировала заставить его развестись. Ребёнок только всё усложнит, привязав меня к нему на всю жизнь. Я переживу проблему контрацепции, даже если он делал это без моего разрешения, но трекер… чтобы он мог знать, где я каждую минуту каждого дня… это слишком. Слишком навязчиво.
— Противоядие? — Его бровь приподнялась, уголок рта дёрнулся. Он смеётся надо мной. Вся эта хрень ему смешна.
Это последняя капля.
Мой гнев взрывается. — Я хочу, чтобы он исчез, даже если мне придётся поднести лезвие бритвы к коже и самостоятельно выковыривать его из руки.
— Ты этого не сделаешь. Ты хоть представляешь, какой ущерб нервам это может нанести? Ты можешь потерять способность пользоваться рукой.
— Тогда я пойду к врачу и заставлю его это сделать.
От его ухмылки мои руки сжимаются в кулаки. — В Европе нет ни одного врача, который согласится тебя вылечить.
Я ухмыляюсь в ответ. — Держу пари, в Калифорнии их полно.
— Ты не поедешь в Калифорнию.
Лава бурлит в моих венах, гнев достигает совершенно нового уровня негодования. — Ты меня не остановишь.
— Наблюдай. У меня твой паспорт.
Ублюдок. Я беру себя в руки и меняю тактику. Постукивая пальцем по нижней губе, я говорю: — А, точно. Так и есть. Хм, перед нами головоломка. Что делать? Что же делать? — Я лучезарно улыбаюсь ему. — Знаю. Пойду к твоему отцу и расскажу ему, что ты со мной сделал и почему, а потом посмотрю, сможет ли он помочь мне найти мой паспорт.
Моя угроза — катализатор его реакции. Он вскакивает с кровати. — Не испытывай меня, Имоджен.
— Это не тест. Это факт. Я ухожу от тебя. — Я иду в гардеробную
