Думаю, у обоих было что-то вроде комплекса профессиональной неполноценности. При всем их таланте и огромных успехах они ненасытно стремились к новым успехам, к новым знакам признания со стороны публики и критики. Родители не могли смириться с тем, что они не самые первые. Вместо того чтобы наслаждаться собственной славой, мама жаждала превзойти Мерилин Хорн, а отец норовил перепеть Паваротти. Оба превращали свою жизнь в ад, потому что страдали от мечты о несбыточном и не замечали того прекрасного, что уже сбылось.
— Хорн и Паваротти — это знаменитости вашего времени?
— Да.
Жак задумался над ее словами. Его прекрасный лоб бороздили морщины.
— А тебе не кажется, — сказал он наконец, — что именно ваша эпоха со всеми ее чудесами породила их нездоровое соперничество и их несчастье, которое они сами себе навязали?
— Возможно, — согласилась девушка, удивляясь его проницательности. — Мой отец частенько повторял, что мир разлюбил оперный театр и полюбил цинизм. Он считал, что расцвет оперы пришелся на времена Карузо, а сам он поет на закате оперного искусства.
— Карузо? — переспросил Жак. — Тот самый молоденький тенор, который появился на сцене в Неаполе два года назад и имел шумный успех?
Белла рассмеялась.
— Конечно, тот самый.
— Если верить твоему отцу, расцвет оперного искусства происходит именно сейчас, — осторожно произнес Жак.
— Да.
Он вдруг сжал ее руку и заговорил с растущим жаром:
— В таком случае и твоя бабушка, и я правы! Мы с тобой находимся в правильном времени — и именно здесь нам суждено рука об руку исполнить свое предназначение.
— Об этом можно только гадать, Жак.
— Но ведь именно в нашем времени ты впервые запела соло — да еще как!
— Верно. Честно говоря, бабушка полагает, что только здесь я смогу окончательно преодолеть страх перед сценой.
— Воистину твоя бабушка — мудрая женщина! — сказал Жак и посмотрел на Беллу с мольбой во взгляде. — Белла, милая, не тоскуй по той жизни. Неужели мир, который ты оставила, намного лучше нашего?
Серьезное выражение его лица и искренний тревожный вопрос в глазах требовали честного ответа. От волнения Белле стало трудно дышать.
— Ну, там много необычайных удобств, много полезных новшеств, — раздумчиво сказала она. — Но одновременно неслыханно выросла преступность, отравлена окружающая среда. — Девушка окинула взглядом площадь и после паузы добавила: — В той жизни что-то безвозвратно утрачено.
Жак порывисто поцеловал ее руку и спросил:
— Что именно утрачено, любовь моя?
Она в раздумье покачала головой.
— Не стало… благоприличия, что ли? Или внутреннего оптимизма? Жизнь лишилась уверенности в завтрашнем дне. Здесь у нас, — сказала она, не замечая этой странной оговорки, — больше приверженности старым добрым ценностям. Есть возможность оглянуться по сторонам и при желании задуматься. К примеру, когда я появилась здесь, жалкая, растерянная, Элен без долгих разговоров приютила меня в своем доме. В конце двадцатого века ни одна женщина, будучи в здравом уме, не примет в свой дом незнакомку, с которой встретилась час назад. Люди подозрительны друг к другу. И не без причин. Потому что закончилось время, когда можно было не запирать двери.
— Иными словами, закончился век невинности.
— Можно сказать и так.
Жак кончиками пальцев погладил ее по скуле.
— И женщины тоже утратили невинность?
Она рассмеялась.
— Отношения между мужчинами и женщинами стали гораздо менее романтичны. И женщины, и общество в целом куда терпимее смотрят и на любовные связи, и на интимные отношения до брака.
Глаза Жака гордо блеснули.
— Но ты, та belle, все-таки сумела сохранить свою чистоту и непорочность!
Белла покраснела. Она встала и сделала несколько шагов в сторону собора, потом, не глядя на Жака, промолвила:
— Я — другая. Скорее исключение. Жила обособленно, замкнуто — совсем не так, как большинство девушек. Девочкой училась в частных школах, большая часть времени уходила на уроки пения. А потом были усиленные занятия в Сан-францисской консерватории — и опять никакого досуга. Когда же я переехала в Нью-Йорк, досуг появился, но я… Словом, к тому времени мне уже нравилось одинокое замкнутое существование, тихая обособленность и анонимность бытия…
Жак встал и подошел к ней сзади, обнял за плечи, поцеловал в щеку.
— Я рад, что ты иная. Меня бы доводила до безумия одна мысль, что ты до меня была с другим мужчиной.
Его ласковые слова вдруг рассердили Беллу. Она оттолкнула Жака.
— Ты шовинист! Женщина для тебя — рабыня. А как же с теми женщинами, которые были у тебя до меня? Скажешь, это совсем другое дело?
Он рассмеялся.
— Но теперь-то я целиком принадлежу тебе.
— Как и я тебе, — совершенно серьезно отозвалась Белла. — Жак, теперь ты наконец-то поверил, что я из другого времени?
Он решительно кивнул.
— Значит, ты веришь и в то, что тебя убьют — могут убить — в следующий вторник?
Он вздохнул.
— Ну я бы сказал, что это не исключено.
— Можешь ты обещать, что хотя бы в этот вечер не будешь выступать и вообще приближаться к театру?
Тут Жак разразился ругательствами, словно ему наступили на любимую мозоль.
— Это тебе надо держаться подальше от театра! На тебя совершили покушение прошлым вечером! Вполне возможно, что на самом деле жертвой убийства, о котором ты столько говоришь, намечена ты!
Белла раздраженно отмахнулась.
— Жак, не говори глупостей. Все, что я выяснила об убийстве, ясно указывает — жертвой станешь ты. Кто-то в театре замыслил тебя уничтожить. И ты обязан поклясться мне, что во вторник вечером тебя в театре не будет!
Он долго молчал, напряженно обдумывая ее слова. Когда Жак заговорил, в его тоне прозвучали неожиданные кроткие нотки.
— Белла, чересчур религиозным меня назвать нельзя. Однако я верю в судьбу — в ту самую судьбу, которая привела тебя в мои объятия. Я по натуре фаталист. И считаю, что если мне суждено быть убитым на следующей неделе, то здесь уж ничего не поделаешь.
Белла яростно взмахнула руками. Ей хотелось взвыть от его тупого упрямства.
— Что за глупые разговоры? Чему быть — того не миновать! Это не философия. Это маразм.
— Да, именно так: чему быть — того не миновать. И это не маразм. Это философия.
— По-твоему, тебя убьют независимо от того, будешь ты в этот вечер в театре или нет? — настаивала она.
— — Да.
— Ну почему? Почему? — со стоном произнесла Белла. — Если нет ни единого шанса спасти тебя, зачем же меня перенесли сюда?
Жак усмехнулся и поцеловал ее в щеку.
— Видно, для того, чтобы скрасить мои последние деньки.
