Я потеряла тебя, малыш…
Тебе исполнилось три года два дня назад. В три тридцать четыре утра. Прошло слишком много времени с тех пор, как я обнимала тебя. Я никогда не забывала тебя, как я могла?
У тебя были волосы цвета красного дерева, как у меня, голубые глаза с оттенком фиалки, но это не было ярко выражено. При одном взгляде на тебя мое сердце болезненно сжалось. Сломало все заново.
Клянусь, я бы любила тебя, если бы могла. Если бы мне дали шанс сохранить тебя.
Твой отец позволил мне проявить подобие человечности в промежутке между своей дикостью, позволил другу, которым я знала его когда-то раньше, проявиться. Я должна была выбрать тебе имя и отчество. Кай Дин. Он дал тебе свою фамилию, Уэст.
Кай Дин Уэст.
Мой сын.
Мои пустые глаза уставились на поэтические слова, которые я небрежно нацарапала в спешке, чтобы изложить свои мысли на бумаге. Чтобы выразить это.
Потому что ты, прекрасный мальчик, заслуживаешь того, чтобы тебя помнили.
Но я была слишком слаба, чтобы держать его на переднем плане своих мыслей. Он мягко задержался на заднем плане, как горько-сладкая ласка. Но снова, в миллионный раз, ему пришлось стать недоступным.
Запри это. Запри дверь на висячий замок.
Я испытывала такую сильную ненависть к мужчине, который намеренно создавал дистанцию между мной и моим ребенком. В качестве рычага воздействия, чтобы держать меня покорной и подчиненной его воле. Самым печальным было то, что маленькая часть меня не могла презирать его, потому что он дал мне то, чего я никогда не хотела. Наполовину он, наполовину я.
Много раз я жалела, что у меня нет шрама от кесарева сечения, растяжек или обвисшего живота. Все, что указывало бы на то, что я рожала. Я видела, как женщины жаловались на последствия родов и на тело, с которым они, к несчастью, остались. Но они должны держать своего ребенка на руках, любить его, заботиться о нем, растить его.
Даже вид женщины, толкающей детскую коляску, заставил меня отвлечься на что-то другое. Я цеплялась за агонию от мгновенных последствий послеродового периода. Я дорожила швами, которые разорвала во время родов. На заживление ушло шесть недель, но боль усилилась, она была настоящей. Я не представляла, что они уйдут. Я не сходила с ума.
Полное подчинение Адаму позволило ему открыться — не сильно, но достаточно, чтобы рассказать мне о нашем мальчике. Несколько фотографий тут и там. Что ему понравилось, его слова. Крошечные кусочки, которыми я дорожила, за которые держалась бы в самые тяжелые времена рядом с цветными глазами трех других мужчин.
Я стала статистикой. Той, в которой я не могла признаться, той, которую Адам на удивление хорошо скрывал, которая не имела смысла. Пока я не обнаружила Павильон.
Адам прятал Кая от всех. Тогда я этого не понимала, но теперь поняла. Они бы стремились причинить ему боль, использовать его. И он защищал его. Что бесило меня больше всего, так это осознание того, что он жаждал этой связи отца и сына. Адам любил его по-своему, извращенно. И все же на меня не распространялось ни капли человеческой порядочности.
Взяв из кухонного ящика кроссовки и зажигалку, я вышла из своей комнаты в лес. Я перешагнула через ветки, направляясь к маленькому мирному озеру, к которому изначально направлялась.
Я плюхнулась на задницу, прислонившись спиной к дереву. Я снова и снова просматривала то, что написала.
Я всегда писала одно и то же, за исключением нескольких изменений. Но основа оставалась той же. Если это делало меня плохим родителем, пусть будет так. У меня никогда не было возможности стать им.
Что хорошего было бы для меня, если бы я хандрила каждый божий день, выплакивая глаза? Этого не было бы. Я нашла бы способ терпеть. И хотя временами я ругала себя за сложившуюся ситуацию и заставляла себя делать больше, я всегда натыкалась на одну и ту же каменную стену, возвращалась на место и лишалась привилегий, которые помогали мне двигаться вперед. Лабиринт, которому нет конца.
Я поджала губы, достала зажигалку из кармана и приложила ее к уголку листа бумаги. Еще один год, еще одна порванная окантовка. Он загорелся, быстро прожигая каждое написанное мной слово, и никогда не была видна при свете дня.
Жар лизнул мои пальцы, я позволила ему обжечься несколько секунд, прежде чем бросила его на пол и растоптала чтобы убедиться, что он не рассекся бы. Я развернулась, чувствуя, как что-то тяжелое давило мне на грудь, и направилась обратно.
Я увидела вход впереди, так близко. Я резко дернулась в сторону, что-то показалось мне неправильным. Мою шею покалывало. Я с опаской огляделась по сторонам, и когда собралась закричать в тревоге, на меня набросилось тело, заглушив мои звуки рукой в перчатке.
Какой-то странно пахнущий предмет был прижат к моему рту и носу. Я боролась, пытаясь избавиться от того, что это было. Но человек был слишком силен. Мое тело ослабло, не подчиняясь моим командам. В последний раз моргнув, прежде чем мои глаза закрылись, я удержала взгляд того, кто это делал, не узнавая в нем ничего.
Звук захлопнувшейся двери и щелчка замка, вставшего на место, разбудил меня. Весь воздух в панике покинул мои легкие. Где, черт возьми, я была? Я попыталась пошевелиться и быстро поняла, что кто-то привязал меня к холодному металлическому стулу.
Когда я попыталась раскачать его, надеясь, что он опрокинулся бы и упал, я призналась себе, что в полной заднице. Они надежно привинтили его к полу. Ледяной холод заставил меня пошатнуться от осознания того факта, что я находилась в каком-то подвале, освещение было приглушенным. Я была расположена в задней части комнаты, откуда открывался прямой вид на усиленную металлическую запертую дверь, которая была единственным входом и выходом. Черт возьми. У меня было ощущение, что это была еще одна часть склада, которую я обнаружила, но не рискнула туда войти.
Мои руки были крепко скованы металлическими наручниками. Я потерла их, когда они
