зажиточным работником, а его сын идет искать счастья в ненаселенные страны, где делается богатым помещиком. Первый из них собирает капитал, который второй пускает в дело, и ни иностранец, ни природный житель не чувствуют нищеты.
Законодательство в Соединенных Штатах благоприятствует разделению собственности, но причина более серьезная, чем законы, препятствует чрезмерному ее дроблению[201]. Это становится заметным в тех штатах, которые начинают наконец наполняться. Самый населенный штат Союза – Массачусетс, где насчитывается восемьдесят жителей на квадратную милю, что несравненно меньше, чем во Франции, где на таком же пространстве собрано сто шестьдесят два жителя.
Но уже и в Массачусетсе маленькие владения редко делятся: старший сын обычно берет себе землю, а младшие отправляются искать богатства в пустых местах.
Закон отменил право первородства, но можно сказать, что Провидение восстановило его таким образом, что никто не может жаловаться, и по крайней мере на сей раз он не нарушает справедливости.
По одному факту можно судить о чрезвычайном множестве лиц, покидающих таким образом Новую Англию, чтобы перенести свое жилище в пустыню. Мне рассказывали, что в 1830 году в числе членов конгресса было тридцать шесть, родившихся в маленьком штате Коннектикут, то есть население Коннектикута, которое составляет лишь сорок третью часть всего населения Соединенных Штатов, доставляло восьмую часть их представителей.
Но сам штат Коннектикут посылает лишь пятерых депутатов в конгресс. Остальные тридцать один являются представителями новых западных штатов. Если бы эти тридцать один человек остались в Коннектикуте, то, вероятно, вместо того чтобы сделаться богатыми землевладельцами, они были бы мелкими земледельцами, жили бы в неизвестности, не имея возможности составить себе политическую карьеру, и не только не сделались бы полезными законодателями, но были бы опасными гражданами.
Эти соображения не ускользают от внимания американцев, как и от нашего.
«Невозможно сомневаться, – говорит канцлер Кент в своем трактате об американском праве (т. IV, стр. 380), – что разделение земельных владений должно производить большой вред, когда оно доводится до крайности, поскольку каждый земельный участок недостаточен уже для содержания одной семьи; но эти неудобства никогда не чувствовались в Соединенных Штатах, и много поколений пройдет еще прежде, чем они сделаются ощутимыми. Величина нашей незаселенной территории, обилие земель, соприкасающихся с нами, и постоянное эмиграционное течение, которое, начинаясь от берегов Атлантического океана, не переставая направляется внутрь страны, достаточны и еще надолго будут достаточны для того, чтобы предупредить слишком мелкое дробление наследств».
Трудно описать жадность, с которой американец кидается на громадную добычу, предоставляемую ему судьбой. Преследуя ее, он бесстрашно презирает стрелы индейца и болезни пустыни; безмолвие лесов не имеет для него ничего поражающего, близость диких зверей не смущает его; страсть более сильная, чем любовь к жизни, постоянно подстрекает его. Перед ним простирается материк почти безграничный, и кажется, будто он спешит, опасаясь прийти слишком поздно, точно боясь, что ему уже не хватит места. Я говорил об эмиграции из старинных штатов, но что сказать об эмиграции из новых? Еще нет пятидесяти лет, как основан штат Огайо, и большая часть его жителей не родились в нем; его главный город не существует и тридцати лет и громадное пространство пустых полей покрывает еще его территорию; а между тем население Огайо снова направилось уже по пути к Западу; наибольшая часть поселенцев, двигающихся в плодородные травяные степи Иллинойса, – жители Огайо. Эти люди покинули свое первое отечество для того, чтобы им было хорошо; они оставляют второе, чтобы им стало еще лучше; почти всюду они находят богатство, но не счастье. Желание благосостояния делается у них беспокойной и жгучей страстью, возрастающей по мере ее удовлетворения. Когда-то они порвали связи, соединявшие их с родной землей, и с тех пор не завели новых. Эмиграция для них сначала вызывалась нуждой, потом она сделалась в их глазах чем-то вроде азартной игры, волнение которой они любят так же, как и выигрыш.
Иногда человек идет вперед так быстро, что пустыня снова появляется за ним. Лес только ложится под его ногами и встает снова, когда он прошел. Путешествуя по новым западным штатам, нередко встречаешь жилища, покинутые в лесу; часто в самом глухом уединении находишь развалины хижины и удивляешься, проезжая мимо начатых расчисток, одновременно доказывающих и силу, и непостоянство человека. По этим заброшенным полям, над этими развалинами однодневных построек старинный лес тотчас дает новую поросль; животные снова занимают свои владения; радующаяся природа закрывает зелеными ветками и цветами признаки человека и спешит уничтожать следы его короткого существования.
Я помню, как, проезжая по одному из безлюдных мест, еще занимающих значительные пространства в штате Нью-Йорк, я очутился на берегу озера, полностью окруженного лесом, как при сотворении мира. Маленький островок возвышался посреди воды. Покрывавший его лес, распростирая вокруг него свою листву, скрывал его берега. Ничто около озера не указывало на присутствие человека, только на горизонте виднелся столб дыма, который, направляясь вертикально от вершин деревьев к облакам, казался скорее висящим с неба, чем тянущимся к нему.
Индейская пирога была вытащена на песок; я воспользовался ею, чтобы съездить на остров, обративший сначала на себя мое внимание, и скоро добрался до его берега. Весь остров образовал одно из тех прелестных уединений Нового Света, которые заставляют цивилизованного человека сожалеть о дикой жизни. Могучая растительность указывала своими чудесами на несравненные богатства почвы. Как и во всех глухих местах Северной Америки, на острове царила тишина, прерываемая лишь монотонным воркованием горлиц или стуком зеленого дятла по древесной коре. Я не предполагал, что это место могло быть когда-нибудь ранее обитаемо, но, дойдя до середины острова, мне вдруг показалось, что я замечаю следы человека. Тогда я внимательно осмотрел все предметы вокруг и скоро уже не сомневался в том, что здесь находилось убежище европейца. Но как изменилось все сделанное им! Лес, когда-то наскоро срубленный им, чтобы устроить себе защиту, с тех пор зарос новой порослью, заборы превратились в живые изгороди, а его хижина напоминала деревянную беседку. Посреди этих молодых деревьев виднелись еще несколько каменьев, почерневших от огня, расположенных вокруг маленькой кучки пепла; здесь, без сомнения, был очаг, который развалившаяся печь покрыла своими обломками. Я долго удивлялся силе природы и слабости человека, и когда наконец надо было покинуть эти очарованные места, я с грустью повторил: «Как! И здесь уже развалины!»
В Европе мы привыкли считать, что беспокойный ум, неумеренная жажда богатства, любовь к независимости представляют большие опасности для общества. Но именно все это и обеспечивает американским республикам долгую и спокойную будущность. Без этих страстей население сосредоточилось
