не водилось), всё ещё высокая, но кожа Джареда уже не такая обжигающая.
Кризис миновал.
Но только физический.
Тогда как моральный только набирал силу.
Каждое прикосновение к его коже, каждый перевязочный узел затягивал и петлю вокруг меня самой.
Я чувствую себя хирургом, который выполняет операцию прямо посреди заминированного поля. Каждое мое успешное действие приближает тот момент, когда мина неизбежно сдетонирует.
“Он очнется!”
Эта мысль бьется в висках, как набат.
“И когда он очнется, все начнется сначала!”
Мои пальцы, ловко накладывающие повязку, вдруг начинают дрожать.
Я отдергиваю их, будто обожглась. Лоррет смотрит на меня с удивлением.
— Всё хорошо, госпожа?
Я киваю, не в силах вымолвить слова.
— Вы справились, это было невероятно. — похоже, она пытается меня поддержать, чувствуя мои внутренние переживания.
Справилась. Ага.
Вот только, справилась я с ранами. А как я справлюсь с его одержимостью? С его слепой, яростной верой в то, что я — ключ к его спасению?
Я вытаскиваю Джареда с того света. Но для чего? Чтобы он, едва открыв глаза, снова схватил меня за шею? Чтобы снова потребовал то, чего я дать не могу?
И где? Даже не в самой лечебнице, а в этой каменной могиле, где нет Ронана с его ледяным авторитетом, где вообще никого нет, кроме меня, его, Лоррет и слабой Милены.
Каждое вливание укрепляющего отвара в его сжатые зубы наполняет меня отчаянием.
Каждая смена повязки — чувством абсурдного предательства Эолы.
Я лечу нашего с ней тюремщика.
И всё потому, что какая-то часть моего мозга, упрямо стоит на своем: «Мы нужны этому пациенту! Без нас он погибнет! И если я сознательно дам этому произойти, я перестану быть врачом… я стану… убийцей!»
Эта дилемма просто убивает меня.
Я не знаю что делать.
Есть ли способ образумить Джареда, когда он придет в себя?
Потому что все слова, которые я испробовала, неизменно разбивались о гранитную стену его веры. Он верит в заговор, в ложь, в моё притворство. Он убеждён, что я все знаю, что я — Эола, хранящая его тайну.
Я смотрю на его лицо, смягчённое беспамятством, и думаю: мы не праосто говорим на разных языках, не смотря на то, что мы находимся в одном мире, все же мы живем с ним в разных вселенных.
Я — в мире диагнозов, анализов, логических цепочек. Он — в мире проклятий, древней крови, магии и фанатичной веры в судьбу и символизм.
Убедить его, что я не знаю способа снять его проклятие при таких обстоятельствах так же безнадёжно, как… как пытаться объяснить квантовую физику человеку, верящему, что Земля плоская и стоит на трёх слонах.
Нет, даже хуже!
Слоны и плоская Земля — хоть какая-то, пусть и бредовая, картина мира. А здесь, между нами абсолютная пропасть. Для него «проклятие» — реальная, осязаемая сила, магический недуг, у которого должен быть магический же ключ.
Для меня «проклятие» — это скорее какая-то метафора, или, на худой конец, сглаз на неудачу или безденежье. Я не знаю как иметь дело с проклятиями, если мы не говорим о том, чтобы бросить щепотку соли через левое плечо и сплюнуть три раза. Но, что-то мне подсказывает, это явно не то, чего от меня хочет добиться Джаред.
Наконец, я заканчиваю перевязку и отползаю к стенке колодца, обхватив колени руками.
Лоррет, видя моё состояние, молча занимается Миленой, поит её бульоном.
Тишина снова сгущается, теперь отягощённая новым, ещё более тяжким знанием.
Я спасла ему жизнь.
И, возможно, подписала себе смертный приговор.
Я на мгновение прирываю глаза, прижавшись затылком к холодному, шершавому камню.
— Лоррет, — тихо зову я её, и мой голос кажется чужим в этой гулкой тишине. — Скажи мне… ты ведь местная. Ты что-нибудь слышала про проклятье Джареда Морана?
Лоррет вздрагивает и испуганно косится на спящего Джареда, будто он может услышать нас даже в беспамятстве.
— Ох, госпожа… — шепчет она, понижая голос до предела. — Слухи ходят разные, один страшнее другого.
Глава 67
Лоррет замолкает, сглатывает.
— Говорят, что на роду Моранов лежит клеймо. Что Джаред — последний из своей ветви, и проклятье это либо медленно убивает его изнутри, либо превращает в безумца. Люди шепчутся, что по ночам из его замка слышны такие крики, от которых кровь стынет, будто там пытают само пламя.
«Превращает в безумца?» — я мысленно хмыкаю, глядя на его суровый профиль. — «Охотно верю. Судя по тому, как он врывается в лечебницы и швыряет людей в стены, этот процесс уже в самом разгаре».
— И из-за этого всё так плохо? — продолжаю я расспрос.
— Да, — Лоррет кивает, её глаза округляются. — Соседи-лорды, те, что по ту сторону гор, только и ждут его конца. Они считают Грозовые Пики легкой мишенью. Думают, раз хозяин слабеет, можно откусить кусок его земель. Тем более, что земли то не бедные. Отсюда, и желающих узнать подробности его проклятья — просто тьма. Кто-то ищет его слабость, чтобы покончить с ним одним ударом, кто-то, чтобы шантажировать и выбить себе получше условия.
“Да, я помню об этом” — в голове тут же вырисовывается образ настоятельницы монастыря, которая тоже пыталась от меня добиться секрета Джареда.
— Но… госпожа, про это лучше не болтать, — поспешно добавляет Лоррет, — В народе знают: те, кто слишком много спрашивает о болезни герцога, потом таинственным образом исчезают.
Я чувствую, как по спине пробегает холодок.
Ситуация вырисовывается безрадостная.
С одной стороны, я начинаю понимать его одержимость. Жить в постоянном ожидании либо смерти, либо безумия, зная, что со всех сторон тебя обложили враги, готовые разорвать твои владения на части — тут у любого нервы сдадут.
Это не оправдывает его действий — ни пыток, ни этой затянувшейся охоты, но, по крайней мере, это объясняет тот нездоровый фанатизм, с которым он вцепился в призрачную надежду, предлагаемую жалким пьяницей-бароном.
Джаред — загнанный зверь, который видит в моем побеге предательство и желание вогнать ему нож в спину. И он в отчаянии. Настолько, что готов пойти на любую сделку, лишь бы это прекратилось.
Но с другой стороны…
В глубине моей души шевелится маленькое, колючее ехидство. Я — человек из мира науки, где болезни не прилетают «за грехи», но здесь, в этой магической реальности, законы другие.
И я не могу удержаться от мысли: а разве проклятьями здесь разбрасываются направо
